— Мне всего хватает, — сказала Кэти, — за исключением того, что жизнь не бесконечна.
— А вы?.. — спросил мужчина, кивая то на меня, то на Кэти.
— Жены, — ответила Кэти. — Мы женаты.
И опять он издал сухой сдавленный смешок.
— В экономическом смысле это хороший союз. Он годится для работы и ухода за детьми, он удобен, как и любой другой, если речь идет о случайной наследственности и воспроизведении себе подобных. Но подумайте, Катарина Микельсон, неужели не существует ничего лучшего, чем есть у вас самих, что вы хотели бы передать по наследству своим дочерям? Я верю в инстинкты, верю в мужчин, мне странно, что одна из вас — механик, а другая, — он посмотрел на меня, — как я догадываюсь, работает кем-нибудь в управлении полиции. И обе даже не чувствуете своей ущербности. Конечно, абстрактно вы об этом догадываетесь. У вас здесь существует только одна половина рода. Мужчины должны вернуться в Вайлэвэй.
Кэти ничего не сказала.
— На мой взгляд, Катарина Микельсон, — мягко продолжал мужчина, — вы из всех живущих здесь выиграете больше всего.
Он прошел мимо дула винтовки Кэти и вступил в квадрат света, падающего из двери. Я думаю, что именно тогда он заметил мой шрам, которого действительно не было видно до тех пор, пока свет падал сбоку. Четкая линия, идущая от виска к подбородку. Большинство людей даже не знали о нем.
— Откуда это у вас? — спросил он.
Я ответила с невольной улыбкой:
— Это память о моей последней дуэли.
Мы стояли так несколько секунд, свирепо глядя друг на друга. Это не было нелепо, пока он не скрылся в доме и не закрыл за собой дверь. Кэти прерывающимся голосом спросила:
— Идиот, неужели ты не видишь, что он нас оскорбил? Она вскинула винтовку, чтобы выстрелить в него прямо сквозь дверь. Я подскочила к ней и, прежде чем она спустила курок, выбила винтовку у нее из рук. Выстрел пробил пол на крыльце. Кэти дрожала. Она повторяла и повторяла шепотом слова:
— Вот почему я к ней не прикасалась, я знала, что кого-нибудь обязательно убью, знала, что убью кого-нибудь.
Тот, с кем я разговаривала сначала, все еще был в доме. Он говорил что-то о могучем движении по повторной колонизации Земли и открытии того, что было утеряно. Он подчеркнул выгоды, которые это принесет Вайлэвэй — торговля, обмен идеями, образование. Он тоже отметил, что равенство полов вновь узаконено на Земле. Конечно, Кэти была права: мы должны были перестрелять их на месте. Мужчины надвигаются на Вайлэвэй, но когда в распоряжении одних есть ружья, а у других ничего такого нет, можно предсказать результаты.
Вероятно, мужчины придут сюда в конце концов. И мне приятно думать, что лет через сто мои великие внуки отобьют их наступление и силой заставят остановиться, но это не так уж важно. Всю оставшуюся жизнь я буду помнить тех четверых, которых встретила впервые. Они были мускулисты, как быки, и заставили меня, пусть на мгновение, почувствовать себя маленькой и слабой.
Кэти считает, что это нервная реакция. Я помню все, что произошло той ночью. Помню, как была взвинчена Юки, когда мы ехали обратно. Помню, как плакала Кэти, когда мы вернулись домой, сердце ее, казалось, вот-вот выскочит из груди. Помню, как Кэти любила меня в ту ночь, немного властно, как всегда, но удивительно успокаивающе. Помню, как я бесцельно слонялась по дому, коща Кэти уснула.
Свет, падающий из зала, обрисовывал ее голую руку. Мышцы предплечий благодаря возне с машиной выделялись под кожей как металлические бруски. Иногда я думала о ее руках. Я помню, как входила в детскую, брала ребенка моей жены на руки и какое-то время держала его, дремлющего, чувствуя удивительную волнующую теплоту его маленького тельца. Наконец я возвратилась на кухню, где Юрико готовила поздний ужин. Моя дочь ест как огромный датский дог.
— Юки, — спросила я, — могла бы ты влюбиться в мужчину?
Она поперхнулась от смеха.
— Уж скорее в десятифутового удава, — ответствовало мое тактичное чадо.
Но мужчины прилетят в Вайлэвэй. Уже позже я засиживалась допоздна, думая о тех мужчинах, которые прилетят на нашу планету, о своих дочерях и Бэтти Катаринсон, о том, что будет с Кэти и со мной, с моей жизнью.
Дневники наших предков — это один долгий вопль страдания, и мне кажется, что сейчас я должна бы быть довольна, но нельзя зачеркнуть шесть столетий или даже (как я позднее поняла) тридцать четыре года. Иногда вопросы, вертевшиеся весь вечер на языке у тех четверых мужчин, вопросы, которые они так и не посмели задать, глядя на нас всех, деревенщину в спецодежде, фермеров в полотняных штанах и простых рубашках, кажутся мне смешными.
— Кто из вас выполняет роль мужчины?
Как будто мы должны были скопировать с точностью до деталей все их ошибки!
Я сильно сомневаюсь, что на Земле действительно было вновь установлено равенство полов. Мне противно даже думать, что надо мной смеются, что Юки заставляют чувствовать себя никчемной и глупой, что моих детей обманывают, считая их неполноценными, и превращают в изгоев.
