До определенного момента Чо сохранял вежливую интонацию, но тут в его голосе зазвенел металл, и в комнате сразу стало как-то зябко. «В Республике, — подумал Чо о Симоде, — такого человека давно бы отправили в лагерь для перевоспитания». На взгляд Чо, Симода не обладал хорошими манерами и не умел следить за своим языком.
— Да, понятно, — произнес Огава и попросил Симоду проверить, как идет подготовка к трансляции в студии.
Тот вышел, почесывая голову; Ли проводил его внимательным взглядом. Чо понимал, что слегка перегнул палку, но после того как он покинул родину, он все чаще чувствовал, что традиционные для северных корейцев ценности находятся под угрозой, и это его раздражало.
Огава извинился за сотрудника компании. Он прекрасно понимал, что с прибытием новой партии северокорейских войск жизнь еще больше осложнится. И неважно, в какой форме, но сопротивление ЭКК было затеей неразумной.
— Мы его уволим, — виновато произнес он.
— В этом нет необходимости, — ответил Чо. — Проблема не в том, что этот человек не желает сотрудничать, а в том, что он некомпетентен. Если, например, детям объяснять суть какой-либо истории, то они не будут думать своей головой и вообще потеряют интерес к ней.
В Республике существовала только одна мораль, к какой бы сказке или правдивой истории она ни относилась, — безусловное почитание Великого Вождя и Великого Руководителя. То, что следовало из «Трехлетнего перевала», сводилось к простой мысли: старый образ мышления всегда должен уступать дорогу молодому и новому, и только Великий Руководитель неизменно все делает правильно. Проблема была в том, что вера Чо в истинность «прописных истин» иногда вступала в противоречие с его аналитическим умом, который говорил ему, что некоторые истины все же являются устаревшими и ненаучными. Чтобы сохранить веру, он создал мощный психологический барьер для недопущения подобных мыслей. Однако, после того, как Чо покинул Республику, в этом барьере начали образовываться трещинки, сквозь которые пробивались какие-то проблески, но чего именно — Чо пока не мог понять.
— Я согласна, — вдруг сказала Хосода.
Огава бросил на нее настороженный взгляд: эта дикторша была непредсказуема. Уловив настроение своего начальника, Хосода опустила глаза.
— Если мне позволят сказать… — произнесла она.
Огава отвернулся, давая понять, что не интересуется ее мнением, однако Чо попросил девушку продолжить.
— Я думаю, что мысль Чо-сан правильна.
Огава тут же прервал ее, заметив, что вне эфира она должна обращаться к Чо Су Ёму в соответствии с его воинским званием.
Чо кивнул.
— Виновата, старший лейтенант Чо. Я полагаю, что нашу программу смотрят много матерей, а матери заинтересованы, чтобы их дети хорошо учились. Если детям не нравятся истории, которые им рассказывают, они действительно теряют к ним интерес. Я помню еще по школе, что нам часто читали те или иные истории, а потом объясняли, что именно писатель хотел в них выразить. Нам это не нравилось…
Чо снова кивнул и перевел взгляд с Хосоды на Огаву. Тот смутился — вероятно, он допустил ошибку, истолковав поведение Хосоды, как нарушение субординации. Скорее всего, этот Чо понял, что должен помочь Огаве «сохранить лицо», хотя бы для того, чтобы избежать дальнейших недоразумений.
— Тогда, — начал кореец, обращаясь к Огаве, — не будете ли вы согласны принять мое предложение? — Тон у него был почтительный.
Огава заметно расслабился и сказал, что ничего не имеет против сказки.
— Хорошо, — кивнул Чо, — давайте так. Когда я закончу, Хосода-сан спросит меня, в чем мораль этой истории. А я, в свою очередь, скажу, что нужно просто получать от любых рассказов удовольствие и делать собственные выводы относительно того, что это значит.
Чо пристально взглянул на Хосоду, как бы предупреждая ее, чтобы она пока ничего не говорила.
— Великолепная идея, — ответил Огава.
Его лицо вновь обрело довольное выражение. «Такого хамелеона, — подумал Чо, — бесполезно спрашивать насчет погребения наших людей».
Ли Сон Су стоял на своем посту у дверей. Огава пригласил его выпить кофе, но тот покачал головой.
— Он уже обедал? — поинтересовался Огава у Чо.
— Нет, — ответил тот, — но во время несения службы ему запрещено есть.
На лицо Огавы набежала легкая тень недовольства. Стол был накрыт, и он хотел сделать приятное охраннику, а вместо этого его грубо одернули. (Огава просто не мог понять, что, по мнению самого Ли, когда находишься на вражеской территории, от тебя требуется постоянная бдительность.)
