— Сударь, требую от вас объяснений! В противном случае мы скрестим с вами шпаги! — начал выпрыгивать перед заговорщицей из штанов невысокого роста пухловатый мужичонка.
— И я готов скрестить шпаги! — с небольшим, но явно чувствительным французским акцентом выкрикнул ещё один из присутствующих здесь лиц мужского пола.
Они оба преградили мне путь. Но не это было плохо. Они мне загородили Елизавету. На нее хотелось смотреть. Эх, шальная императрица! Пока царевна, конечно, но мало ли, может, история пойдет похожим путем, и вновь дочь Петра будет строить блистательные дворцы и носить блистательные платья, устраивать блистательные приемы… Не государыня, а сорока в юбке!
— Если я скажу, что дом окружён ротой измайловских гвардейцев, которые знают, что тут собрались заговорщики, — повлияет ли это на ваше, господа, желание скрестить со мной шпаги? — стараясь продемонстрировать в голосе превосходство и то, что именно я теперь — хозяин положения, с некоторой усмешкой говорил я.
Подумал, что сейчас выгляжу, словно в каком художественном фильме, целью которого было не показать историческую действительность, а накормить зрителя громкими диалогами в костюмах и антураже а-ля восемнадцатый век.
— Сие правда? — спросила Елизавета. — Если так, то отчего же вы вошли один?
— Ваше Высочество, это может быть правдой. Как и то правда, что я служу престолу и Отечеству. И. почему один? — говорил я, контролируя движение двух мужчин, которые стояли в двух шагах от меня и держались за эфесы своих шпаг.
— Потому что договориться желаете! — сказала Мавра Егорьевна, злобно смотря на меня.
— Все может быть.
— Прикажите, ваше высочество, и я выгоню этого наглеца! Не бывало еще такого скандаля, чтобы вот так врывался… Кто? — сказал один из преградивших мне дорогу.
А вот другой, с длинными волосами и выразительным орлиным носом — это медик Лесток, скорее всего. Он же был всегда рядом с Елизаветой и кичился даже тем, что именно он организовал дворцовый переворот и возвел Елизавету Петровну на престол.
И я удивлён тогда, что у Лестока на поясе повязана шпага. Разве доктора не должны спасать жизни, а не забирать их? Впрочем, если я правильно определил одного из присутствующих, то даже по историческим знаниям было не понять, кто он больше: то ли медик, то ли интриган, то ли французский шпион.
— Вы, верно, чего-то желаете для себя? — сказал до этого пристально меня рассматривавший мужик невысокого роста, с пролысиной, уже с признаками наступающей старости.
Он величаво сидел в одном из кресел, сохранял лицо, будто вовсе не переживает на предмет моего появления. Конечно, мужиком он не был, в том понятии, которое вкладывается в это слово в современном мире. Мужик — крестьянин, скорее даже, крепостной.
Ну как отказаться от той привычки из будущего, которая укоренилась в голове? И если я говорю, что передо мной мужик, то значит, в этом есть даже какая-то толика уважения. И потом, ведь не баба же?
— Так что, сударь, вы скажете, с какой целью появились тут, и что происходит? Мы собрались для беседы, вы же врываетесь в наш дружеский круг… — Мавра пробовала «пойти в несознанку».
— Я не приемлю беседы о договорённостях с чужими странами, с врагами России. Тем более со Швецией. Пётр Великий, мною любимый государь, всю свою жизнь воевал. Я не стану, Ваше Высочество, господа, Мавра Егоровна, говорить о том, что мог бы узнать граф Бирон или фельдмаршал Миних из ваших «бесед». Я скажу вам, чего я хочу, — я сделал паузу, чтобы понять, насколько внимательно меня слушают и насколько готовы воспринимать мои слова всерьёз.
Страх, в разной степени у каждого из собравшихся заговорщиков, всё же присутствовал. Я видел это по тому, как они все замерли и опасались лишний раз смотреть друг на друга. Можно сколько угодно полагаться на лояльность Андрея Ивановича Ушакова, главы Тайной канцелярии, или какого-нибудь другого вельможи, например, Головкина или Ягужинского. Но скажет Анна Иоанновна посадить на кол Елизавету Петровну — и это произойдёт. Причём и с теми, кто за неё попробует вступиться. Хотя… нет, Лизу она не тронет, но вот всех, кто будет с ней — точно.
— Я всего лишь желаю трёх вещей. Первое — никаких связей с врагами нашего Отечества. Ни со Швецией, ни с Францией, — решительно произнёс я, посматривая в сторону Лестока, а после посмотрел на того пожилого мужика, который то ли строит из себя самого мудрого, то ли таким является. — Ни с Англией.
Это, скорее, интуиция, но слово «Англия» и этот господин как-то органично соединялись у меня в голове [Алексей Петрович Бестужев-Рюмин был явным англофилом и состоял «на зарплате» у Англии, чего и не скрывал, не считая чем-то зазорным].
— А по себе ли шапку надели, сударь? Не жмет ли? — зло прошипел до того момента молчавший третий персонаж мужского пола.
Как сообщали мне, любовник Елизаветы должен тоже быть в доме. Возникал вопрос: который? Кстати, множественные половые связи Елизаветы играют для неё как раз-таки понижающим коэффициентом.
