Я начинаю свою игру, осознанно или не очень, но как только взял в свои руки табакерку — сразу же стал фигурой в политических интригах. Это и вынужденная мера, и мое желание. Вот только довольствоваться тем, что я — разменная пешка на шахматной доске, не хочу. Я повысил и ставки, и величину собственной фигуры. Ферзём не стал, но конём — вероятно. Тем более, что и ход мой был нелинейный, я обошёл и перепрыгнул другие фигуры, как и положено играть за коня на шахматной доске.
— Господин Норов, в следующий раз буду признательна вам, если оповестите о своём визите. Я тогда буду рада видеть вас, — сказала Елизавета Петровна, чуть наклонясь, выпячивая свои полушария женских достоинств.
Разумовский ещё что-то там пробурчал — тихое и явно оскорбительное. Но я посчитал возможным сделать вид, как будто не услышал. Вот только своё наказание Алёшка Розум, пусть и отложенное, заработал. Раза два по почкам и разок по печени при случае пастуху будут организованы. Сейчас же любое насилие только обесценит напряженный разговор.
— В таком случае, Ваше Высочество, позвольте откланяться! — сказал я и намеревался уже и вправду развернуться и уйти.
— Вызов! Я вызываю вас! — прокричал Шувалов.
Да что же ему неймётся? Договорились же!
— Командир, все ли добре? — в дверях показался Кашин и двое бойцов.
Еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Раньше нужно было продемонстрировать, что есть бойцы, которые готовы хоть бы и Елизавету приголубить по моему приказу. Правда, я сильно сомневался, что Кашин вообще узнал в опешившей женщине царевну. Нехорошо, конечно, в некотором смысле, использовать своих людей в темную. Но есть такие моменты в жизни и в службе, которые нижним чинам лучше в подробностях не знать.
Не так, конечно, как декабристы обманывали солдат на Сенатской площади, сказав некоторым из них, что у Константина жену зовут Конституция, поэтому и стоит выкрикивать это слово. Но все же…
— К вашим услугам, сударь. Присылайте секундантов! — с явным сожалением в голосе сказал я, потом развернулся в сторону Елизаветы Петровны и развёл руками — мол, не хотел, но так вышло.
— Ваше Высочество, — я поклонился. — Могу ли я надеяться на аудиенцию с вами?
И даже Елизавета, которая только что флиртовала, демонстрировала себя, и та остолбенела. Я же не посчитал ошибкой ту формулировку вопроса, что прозвучала. Хотя первоначально я хотел спросить о разговоре. Ну а уж если все поняли мои слова, как желание близости с царевной, произнесенное прилюдно… Так и ладно. Один же раз живем! Вот ты ж! Опять забываю, что в этом правиле, как оказывается, есть исключения — кому-то достаётся жить и второй раз.
— Да, нам будет что обсудить, — с каменным, а скорее, мраморным, но прекрасным лицом, сказала первая красавица России.
Только выйдя за дверь и закрыв ее, я почувствовал, насколько у меня взмокла спина. Наверное, самым тяжёлым было выдержать с достоинством манипуляции, скорее всего, неосознанно совершаемые Елизаветой Петровной.
Она — поистине великая актриса! С другой стороны, столько лет быть рядом с троном, под постоянным подозрением, что она усадит свою прелестную попочку на этот стул — и всё равно выживать и даже сколачивать свою команду… Без особых навыков, может быть, даже и природного дара — подобное не провернуть. Даже если есть высокопоставленные покровители.
Они — покровители лишь до тех пор, пока ещё есть фигура Елизаветы, пока она для некоторых своего рода знамя, символ. А перестанет царевна постоянно угрожать трону — то окажется неинтересной и в одиночестве. Нет, Лешка Розум останется рядом и тогда.
— Уходим! — сказал я Кашину, который контролировал четырёх связанных казаков у выхода из дома.
Те, конечно, недобро зыркали на нас. Но уж на эти взгляды точно было плевать. Они без команды хозяев не станут кусать. Ну а поступит приказ, так разве же мы беззубые? Нет. Постоим за себя.
Мы спешно шли к трактиру, словно проводили стратегическое отступление в самых что ни на есть фронтовых условиях. Я давал инструкции своим бойцам, что и как делать, как нести по ночам дежурство, и что за это последует освобождение на следующий день от службы на полдня.
Я уже заранее договорился с трактирщиком Францем о том, что в пяти свободных комнатах на его постоялом дворе будут проживать мои бойцы. Теперь всему плутонгу нужно держаться вместе. А потом, когда мне всё-таки дадут роту — и если получится и из этих людей сделать мне своих — то как бы не пришлось начать строительство собственной казармы.
Звучит как-то по-дурацки, ведь я не должен и не обязан этого делать. Но разве есть что-то в мире, что может одновременно и скреплять отношения людей, или же эти отношения, напротив, разрывать, вернее, чем общежитие, общее житьё?
Я думал именно об этом, когда мы уже подходили к трактиру. Необходимо добиться того, чтобы все подчинённые мне люди проживали рядом и пребывали в должной дисциплине. Так и вижу, как мы все дружно выходим во двор нашего дома-казармы, вокруг — турники, брусья, тяжёлые брёвна, камни, соломенные чучела — и начинается зарядка.
