И теперь Олаф Курц оказывался незаменимым во многих тайных делах кабинет-министра. Причём, ему удавалось использовать подложные имена, что могло запутать любого, кто захотел бы выйти на пресловутых агентов Остермана. Как именно звали человека, сидящего напротив русского кабинет-министра, знал лишь только его хозяин.
— Олаф, уверен ли ты в том, что Норов тебя не видел? — уже третий раз Андрей Иванович задавал один и тот же вопрос.
Два немца сидели, играли в шахматы, пили вино, и размышляли об интригах при русском дворе. Да и о будущем Российской империи то и дело, но заходил разговор. Но сегодня главной темой был некий гвардейский капитан. Что-то странно происходит вокруг его. Слежки, покушение, интерес Бирона…
— Нет, ваше сиятельство, он не должен был меня заметить. Я не следил напрямую за гвардейцем. Достаточно было спрятаться за теми, кто непосредственно вёл за ним слежку. Это были тайники, а также какие-то неумехи со стороны графа Бирона. Поэтому он видел их, но никак не меня, — с достоинством и уверенно отвечал Курц.
Остерман посмотрел на своего агента, улавливая мельчайшие признаки лжи, или притворства. Но не нашел ничего, что говорило бы о лукавстве Курца. Так что Андрей Иванович уделил внимание игре. Он сделал ход ладьёй, создав угрозу для ферзя своего соперника. После вновь отвлёкся от игры, вопрошающе посмотрел на собеседника.
— Тогда скажи, Олаф, так кому именно он передал послание? Какому Андрею Ивановичу? — спросил Остерман.
— Уверен, что вам обоим, ваше сиятельство, — не думая, выпалил Олаф Курц.
Остерман усмехнулся. На самом деле, он так же считал. Единственное, что не укладывалось в логику, это слишком развязное, как бы не наглое поведение гвардейца. Подобные люди должны были появиться в поле зрения власть имущих, но после.
Дело в том, что пока еще не началась острая фаза противостояния при дворе. Скорее, то, что происходило — это в некотором роде вялотекущее соперничество. Все политические партии накапливали силы, не особо активно борясь за ту позицию, с которой они начнут внутриполитическую войну. И война будет, обязательно, в будущем. Остерман же считал, что тот, кто делает первый ход часто проигрывает. Но только в том случае, если понять, что это за ход и для чего.
— Как ты думаешь, Олаф, может, я чего-то не знаю, и пора уже всерьёз думать о будущем после Анны Иоанновны? — спросил Андрей Иванович, сделав выражение лица, будто он сильно пожалел, что не заметил, как подставил своего коня под удар.
На самом деле, это был гамбит, на который Курц попался. Остерман намерено отдавал фигуру и зарабатывал лучшее положение в игре. Теперь уже не ферзь Олафа Курца был под ударом, а в три хода белые обязаны были ставить мат чёрным.
Андрей Иванович, вопреки тому, что в политике не любил первые ходы, предпочитал все равно в шахматах играть за белых, порой даже настаивая, чтобы вопреки правилам, первые ходили черные.
— Если когда-нибудь наступит тот час, когда ты меня обыграешь, я буду всерьёз думать, как тебе выходить из тени и в будущем занимать моё место. Но ты не ответил на мой вопрос. Это игра началась? Или недоразумение? — ухмыляясь, наслаждаясь победой в игре, настаивал на ответе Андрей Иванович Остерман.
— Всё сводится к тому, что свой шаг сделал Бирон… или Миних. Если бы я не знал о том, что вражда между этими людьми без компромиссов, я бы подумал, что они заодно. А так… да, это ход. И, возможно, всё же стоит рассматривать Елизавету Петровну как претендентку на престол? — осторожно, понимая, что опять может получить волну критики от своего учителя, размышлял вслух Олаф.
— Олег Антонович… Да-да, лучше всё же привыкать к этому имени, забывая о том, что ты Олаф. Задействуй больше людей, и будь аккуратен. Но каждый шаг этого гвардейца я должен знать. С кем встречался, о чём разговаривал. Что касается Лизы, то это детские игры. Не зря же Анна Иоанновна вызвала из Мекленбурга Анну Леопольдовну. Лизу уже никто не поддержит, она же отомстит… И мне и Миниху, да и Бирону, который перед кем только не хвастался, что подолы Лизке задирал, — сказал Остерман.
Андрей Иванович встал из-за столика для игры в шахматы, сам налил себе воды с лимоном, молча сел за свой рабочий стол. Перед Остерманом лежали записи с его размышлениями. Так кабинет-министру было удобнее принимать решения, когда все записано и можно в любой момент перечитать былые размышления. Он уже как два дня думал, не началась ли всё-таки эта самая большая игра. И в разговоре с Олафом, Остерман все равно не находил однозначного ответа.
Предыдущие игры ему удавалось выигрывать. Но нельзя недооценивать своих противников. Не сказать, что Остерман у кого-то, словно кость в горле. Но его слушает императрица, он считается незаменимым министром в иноземных делах. И, конечно же, такое положение дел может не устраивать при дворе многих, если не всех игроков.
