Юлиана радовалась этому обстоятельству, хотя её светлый разум говорил в пользу того, что она теперь Линару будет абсолютно не нужна. Хотя очень хотела девушка, чтобы он её полюбил.
Ещё недавно Юлиана была уверена, что Мориц Линар любит именно её. И она отдала честь свою девичью этому человеку. А потом, когда всё случилось, саксонец чуть ли не силой прогнал Юлиану. Потом, он к ней пришёл опять, уже с новой просьбой повлиять на Анну Леопольдовну. Но безумно влюблённые глаза Юлианы, пусть не до конца, но сбросили часть пелены и тумана, через которые, хоть и нечётко, но просматривались контуры всей той лжи, лицемерия, которые исходили от того самого Линара и постоянно окружали девушку.
— Юлиана, душечка, Саша вирш прислал мне. Он… Ну, как могу я вернуть Линара, если Саша есть теперь у меня? — закатывая глаза, говорила Анна Леопольдовна. — Вот… прочти нынче же и себе, и мне. Чтобы поняла ты… всё поняла…
Юлиана Менгден, внутренне ликуя, что великая княжна назвала её «душечкой» впервые за последние два месяца, конечно же, сразу взяла письмо.
Не сразу Юлиана смогла вообще хоть что-то прочитать. Та грамматика русского языка, что была использована при написании стихотворения, явно отличалась от той, на которой Юлиана училась читать на русском языке.
— Да, представляешь, это его тайнопись. Он пишет иной грамматикой… Впрочем, она настолько понятная и упрощённая, что понятна должна быть всем, — сказала Анна Леопольдовна и уже с нетерпением в голосе добавила: — Ну же! Вижу, что один раз прочитала — в голос нынче же читай!
— Я вас люблю так, как любить вас должно:
Наперекор судьбе и сплетням городским,
Наперекор, быть может, нас самим,
Томящим жизнь мою жестоко и безбожно… — читала Юлиана, периодически посматривая в сторону своей подруги.
Как же Менгден хотела, чтобы Линар написал ей что-то похожее. Какие же великие чувства могут передавать стихи! Юлиана поймала себя на мысли, что завидует Анне. Зло завидует.
Менгден считала себя более привлекательной, чем её подруга, более интересной. И уже даже более опытной, чем Анна Леопольдовна. Девушка готова была ругать самого Бога, что не ей выпал шанс стать матерью будущего наследника российского престола. Что не за ней увиваются лучшие мужчины империи.
Лучший Линар? Безусловно. Для Юлианы он вообще — эталон. Лучший ли Норов? Раз написал такие стихи…
— Так что вы, Ваше Высочество, говорили насчёт моего замужества с господином Норовым? — приняв для себя очень сложное решение, Юлиана спросила у Анны Леопольдовны.
— Вот в таком настроении ты, душечка, мне нравишься более всего! Я же даже буду не против того, если ты с Норовым… с Сашей… как жена возляжешь. Уверена, что он хорош во всём! — сказала Великая княжна и очень мило улыбнулась той самой улыбкой, которую Юлиана тоже давно не видела.
Анна Леопольдовна плюхнулась в кровать и постучала по матрасу рядом, призывая свою подругу занять место подле себя.
Юлиана моментально скинула немудрёное платье, также осталась лишь в одной ночной рубашке. Меньше чем через минуту девушки уже перемывали косточки и Норову, и Линару, как делали это когда-то и раньше.
Вот только не замечала Анна Леопольдовна того, насколько изменилась её подруга после того, как приняла своё решение, как зависть всё-таки возобладала над девичьим сердцем юной и, почитай, что и не родовитой дворянки Юлианы Менгден.
— Мы сделаем всё так, что и ты, Юлиана, и я будем счастливы с этим человеком. Если он такие вещи пишет, то душа у него безмерно огромная. Там любви хватит на всех. Ну, а то, что его мужских сил хватит на нас двоих… — сказала Анна Леопольдовна.
Но не договорила, потому что вдруг почувствовала жестокий укол ревности. Она посмотрела на свою подругу… И тоже поняла, что если Норов выберет Юлиану…
* * *
Тобольск
21 сентября 1734 года
Василий Никитич Татищев слушал вестового из Уфы и хмурил брови. Он понимал, какую занозу получил в лице гвардейского капитана. Этот неучтённый фактор угрожал всем планам Татищева.
Василий Никитич злился, у него подрагивал левый глаз, что свидетельствовало о крайней форме раздражения заводчика и хозяина юга Урала. Именно таковым себя и считал Татищев.
— И говаривал тот гвардеец, что своего солдата послал в Петербург, дабы сообщить что нужно и кому нужно! — заискивающе заглядывая в глаза Татищеву, сообщал один из людей заводчика в Уфе.
— Ступай прочь! — сказал Татищев, бросая на пол небольшой кошель с серебром.
Мужик не смог сдержать своей радости. Он стал часто и низко кланяться, не преминув в один из поклонов поднять серебро.
— Благодарствую, ваше превосходительство. Кормилец вы наш, благодетель! Бога молить буду за вас! — приговаривал мужик, пятясь к выходу.
Все знали, что Татищев почти всегда щедрый. И большинство людей относилось безразлично к тому, что Татищев мог унизить, разбросать монеты по полу. Главное, что этих кругляшей было более чем предостаточно.
Василий Никитич присел за аккуратный столик, выполненный в голландской манере, со множеством дверец и с вырезанными фигурками медведей. Задумался.
