Действительно, было странно слышать от Богдана Григорьевича, что он для себя не может купить чай. Более того, он не бедный человек, мог бы себе позволить за немалые деньги приобрести такой напиток. И тогда что это?
— Кашин! — выкрикнул я.
В мой кабинет уже через несколько секунд ворвался сержант с пистолетом в руках и готовый к действиям. Тон, с которым я позвал своего, по сути, адъютанта, предполагал срочность и крайнюю мою озабоченность.
И я знал, что Кашин будет находиться, если его смена дежурства, прямо под дверью и даже слушать то, о чём я разговариваю со своими гостями. Если мне было что скрывать от сержанта, то я ему прямо это и говорил, предупреждая, что подслушивать нельзя. В остальном же — это элементарная безопасность, чтобы Кашин или другие воины могли быстро прийти ко мне на выручку, если она понадобится.
— Не пейте и не ешь ныне ничего! — сказал я и отодвинул миску с мёдом подальше от Богдана Григорьевича.
— Что случилось? — спрашивал секунд-майор, сразу же подобравшись.
Я не сразу ему ответил, так как прислушивался к собственному организму. Ведь я уже выпил также две кружки чая — и это за последний час.
Однако никаких резей в животе, или какого-то даже дискомфорта, я не ощущал. Может быть, на воду дую? И реакция на информацию от Анненкова избыточна, но лучше уже подуть в лужу, чем в эту лужу свалиться замертво.
— Почему чай продают только мне? Если вы говорите, что вы не можете купить его даже за приличные деньги? — сказал я, но мой гость только лишь пожал плечами.
Действительно, это ведь лишь только я ожидаю какого-то ответного хода от Татищева. Ведь я, по сути, только своим присутствием разрушаю ему планы. А ещё постепенно, но неуклонно, я склоняю Кириллова в сторону в отношении башкир.
Это даже не смягчение — это, как я думаю, здравый смысл. Я нисколько не отрицаю вероятность войны с ними. Более того, не так, чтобы трепетно отношусь к вопросу практически уничтожения этого народа.
Для меня главное — это процветание Российской империи. Кто против неё, тот должен понимать отчётливо: Россия не может быть постоянно милостивой, гостеприимной страной — пускай даже с учётом нынешних суровых реалий, где очень условно понятие «гуманность». Она способна стать и решительной соседкой, которая не допустит инакомыслия на своих окраинах.
Имперская политика должна быть имперской! А это означает, что если Империя не расширяется, не покоряет, то она исчезает с карты мира. И между исчезновением своей державы, катаклизмами, которые сопровождают смуту, я выберу агрессивное расширение границ государства.
Вот только здесь и сейчас я вижу, что можно поступить несколько иначе, гибко. И моё мнение явно не разделяют некоторые люди — прежде всего Василий Никитич Татищев.
— Сержант, постарайтесь не сильно жёстко поступить, но приведите ко мне Мустафу. Проверить его на наличие оружия, и доставить ко мне безоружным! — отдал я приказ Кашину, который стоял в дверном проёме и, нахмурив брови, ожидал услышать причину вызова.
Кивнув и прихлопнув залихватски каблуками сапог, Кашин резко развернулся и пошёл исполнять поручение.
— Извольте всё же изъясниться! — потребовал секунд-майор, явно озадаченный моим поведением.
Ещё минуты две я думал, стоит ли хоть о чём-то говорить Анненкову. Однако этот офицер казался мне более чем адекватным. Кроме того, он и был приближён к Ивану Кирилловичу Кириллову лишь только после того, как начальник Оренбургской экспедиции стал менять своё мнение относительно башкир. Так что Богдан Григорьевич во многом рассуждал теми же нарративами, что и я.
Хотя, я бы в этом более чем уверен: если поступит такой приказ, то майор Анненков выполнит свой долг. Прикажут ему уничтожить деревню — он сделает это.
Я не говорю категориями — хорошо это или плохо, уничтожать целое поселение врагов Российской империи. Я говорю о том, что офицер, если получает приказ, должен его выполнить. А уже потом думать: хорошо он поступил, плохо ли. Но ни в коем случае эти мысли не должны нарушать субординацию и вредить службе. На этом держится армия — на строгой дисциплине.
— И вы считаете, что Василий Никитич Татищев способен на такие поступки? Он же государев человек! — не поверил мне Анненков, когда я вкратце описал то, как может выглядеть ситуация с чаем.
— Он уже совершал на меня покушение. Что может остановить Татищева сделать это ещё раз? Если тогда было грубое нападение, то он должен предпринять какие-то более хитрые подходы. И разве это не подозрительно, когда чай продают только мне? — разъяснял я офицеру сущность своих подозрений.
Я говорил, а для Анненкова было большим откровением, что и вовсе могут люди, находящиеся на государственной службе, поступать столь подло. И это было странно…
Уже через полчаса — благо Уфа, хоть и перенаселена, но городок небольшой — передо мной стоял Мустафа. Недовольный, потрепанный.
