За последний день Марта сменила уже четыре платья. И дело не в том, что известная на весь Петербург хозяйка ресторанов стала вдруг такой модницей, чтобы без конца примерять на себе одежду. Дело было в другом: Марта не приседала ни на минуту, металась по огромному ресторану «Мангазея», словно вихрь. Ну, а так как была весьма чистоплотной и понимала, что управляющая рестораном не может пахнуть потом, приходилось не только переодеваться, но и дважды на день ополаскиваться водой.
В Петербурге стояла удушливая жара. Даже со стороны Финского залива не приходила спасительная прохлада. И несмотря на то, что в ресторане были открыты все окна и двери, здесь было жарко, причём, и в переносном смысле также.
Толпы горожан, уже второй день снующие по улицам Петербурга в поисках хоть какой-нибудь информации о состоянии здоровья государыни, не спешили возвращаться домой. И многие вполне резонно считали, что трактиры и новомодные рестораны столицы могут стать тем местом, где хоть что-то будет известно о происходящих событиях. Да еще и поесть, выпить можно.
Ну, а если это такой большой ресторан, по вместительности примерно как пять-шесть трактиров, то здесь информации должно быть больше. Вот и не закрывалась «Мангазея» даже на пару часов, даже ночью, а посадка в залах ресторана была практически полной всё время за последние два дня. Такой напряженной работы у Марты не было еще никогда.
— Хозяйка, — обратился к Марте один из гвардейцев, оставленных Норовым для обеспечения безопасности ресторанов, под благовидным предлогом, конечно же.
У фурьера Потапа Громыки перед самым уходом батальона на войну была сломана нога. Это и был тот самый предлог, чтобы оставить бойца в Петербурге присматривать за порядком.
Сейчас он в полном здравии и весьма на своём месте, организовывая охрану сразу в двух ресторанах. Причём ещё успевает собрать сплетни и слухи, записать, кто из важных людей посещает ресторации. Так что Марта по прибытии Александра из похода хотела попросить Норова каким-то образом сделать так, чтобы Громыко и дальше занимался тем, что делает сейчас.
— Так что делать, хозяйка? Здесь — как ты скажешь, — не совсем честно переложил ответственность за свою же работу на Марту Громыко.
— Что? Я не услышала, — нехотя призналась Марта.
— Пришел разбойник, кличут Кондрат Волга. У него сходка. Есть еще тот саксонец, тот, которого особливо командир приказывал не трогать. Так кого слушать? Рассуди!
— Слушать обоих! — приказным тоном сказала Марта.
— То я понимаю, а людишек больше у меня нет. Думаешь, хозяйка, что пришёл у тебя совет спрашивать? Я пришёл за помощью. Дай мне двух своих смышлёных половых, да тех, что разумeют. Вот пущай и записывают, — сказал Потап.
— Нет у меня никого. Люди второй день не спят… Стой, а как у тебя немца слушают?
— Хозяйка, — сбоку, не приближаясь к гвардейцу, обратился ещё и главный повар. — Телятины больше нет, колбасы коптить надо, мясо на фарш заканчивается…
— Да что ж это такое! — взбесилась Марта. — Ты, Потап, делай то, что нужно, и на том твой ответ. Ты, Мирон, обратись к интенданту. Пусть решает, где взять телятину, а где фарш. Пусть людей пошлёт в «Асторию» или к поставщикам… Что ж всем вам объяснять-то надо?
Повар, состроив обиженную мину, удалился самостоятельно решать вопросы. А вот Потап остался.
— В отдельном кабинете сидит… — безопасник замялся. — Жена командира. Она с господином. С тем, кого особливо было приказано не трогать. С немцем. У меня нет людей, кои хорошо знают немецкую речь. Как кого из своих, из немцев.
— С женой Александра Лукича? — удивилась управляющая.
Внутри самой, не осознав почему именно, у Марты рождалась злость. С этими эмоциями ещё стоило бы разобраться, но, скорее всего, это была не ревность, а именно злость. Как если бы сестра узнала, что жена брата блудит. Да ещё так нагло…
— Иди работай, Потап. Я сама разберусь! — решительно сказала Марта.
Хозяйка посмотрела на свой ремень, к которому был приторочен её самый любимый, необычайно крепкий и острый нож. Подумала… От греха подальше сняла ножны, передала их мимо проходящему половому. В таком состоянии и усталости, и злости, и еще целого сонма эмоций, лучше колющую и режущие предметы иметь вне поля зрения.
А в одном из особых кабинетов Юлиана Менгден смотрела на человека, сидящего напротив, и копалась в своих чувствах. Вроде бы она любит этого саксонца. Но, разве может быть любовь с приставкой «вроде бы»?
Мориц Линар настойчиво добивался встречи с Юлианой. И первоначально госпожа Норова, отказываясь встречаться вроде бы как со своим возлюбленным, прикрывалась пристальным вниманием за ней со стороны Тайной канцелярии, различных доносчиков Императрицы, и бог весть ещё кого.
А теперь молодая и, несомненно, красивая женщина после замужества как будто только лишь хорошеет, как тот бутон цветка, раскрывается. Юлиана предполагала, что отказы во встрече с Линаром были связаны и ещё с чем-то. Пора бы и признаться, что сама избегала, потому что не нуждалась.
— Вы были нимфой, стали богиней! — всё сыпал комплиментами и красивыми заученными фразами Линар.
