Однако можно было найти объяснение, чего именно хочет добиться этот торговец. Алексис Дамионис по неприлично низким ценам покупал в городе тот товар, вывести который у торговцев не было возможности. Целый день в подобном ключе действовал.
Небольшой турецкий гарнизон, который был в городе, объявил все корабли с четырьмя и более парусами или более чем с двадцатью гребцами, если это галеры, реквизированными в пользование турецких военных.
Это вызвало сперва бурю негодования в городе, чуть было не случился бунт. Но турецкий алга, вместе с тремя капитанами турецких же фрегатов, прекрасно ориентировались в положении вещей в городе. Так что наиболее знатным горожанам было предложено даже за вполне умеренную плату покинуть город.
Но вот не могло быть и речи, чтобы эти люди забрали всё своё нажитое добро, даже самое ценное имущество, если оно весит много и объемное. Итак горожане, кроме своих родных и близких рабов, грузили на уже турецкие корабли драгоценности, шелка, оружие и одежду. Некоторые, за особую плату, чуть ли не по весу серебром, увозили любимых лошадей.
И вот в этих условиях прибыл Алексис. Узнал, как обстоят дела, и чуть было не лишился своей галеры. Дело в том, что гребцов на ней было не двадцать, а тридцать — по пятнадцать человек с каждого борта. Но греческий купец поступил быстро и хитро. Десять из гребцов, вроде бы как рабов, стали вдруг не гребцами, а носильщиками или даже помощниками торговца. Кроме того, турецкому полковнику, алга, было также заплачено пятьдесят золотых пиастров. Очень приличная сумма денег. Так и удалось сохранить галеру при себе.
Я даже в какой-то момент, рьяно изображая кипучую деятельность помощника купца, прикидывал… это же, если, к примеру, с половины тех судёнышек, которые турки не собираются использовать, взять хотя бы по двадцать золотых монет, то можно вернуться в Константинополь — или откуда эти турки — и стать весьма богатыми людьми. Правду говорят: «Кому война, кому — мать родна!»
— Дёшево, давай больше! — из очень эмоционального разговора якобы моего хозяина с другим торговцем уже получалось вычленять некоторые слова.
Того и гляди, скоро начну сносно понимать и турецкую, и татарскую речь. Думаю, что подобный навык мне в жизни пригодится. Россия вступает на путь череды войн с турками. Нужно даже озаботиться тем, чтобы слегка подучить своих офицеров основным фразам на турецком и татарском языках.
Поторговавшись с купцом, приобретя почти за бесценок с десяток рулонов красного шёлка, мы направились обратно на галеру.
По пути, в порту города, мне показался, наверняка, он это сделал специально, Фролов. Его было не узнать — крайне мало чем отличался от татарина. Хотя он и отыгрывал роль представителя готов.
Этот народ, германцы, живут в Крыму чуть ли не полторы тысячи лет. И худо-бедно, но смогли сохранить свою идентичность, став, на самом деле, немаловажной частью национального состава Крымского ханства.
Опасно было отправлять Фролова и его подразделение на такую операцию, когда они не знают языка. Но был расчёт на то, что в общей суете и панике, которые царили в Гизляре, можно оставаться нераскрытыми и прятаться в толпе.
Русская армия вплотную подошла к городу. Не сказать, что татары вообще не собирались сопротивляться и сдавали Гизляр. Генерал-майор Лесли, используя тактику множества каре, смог отразить две атаки крымско-татарской конницы. А потом и вовсе обратил в бегство более девяти тысяч татарских воинов. Часть из них теперь в городе. Вот только, если в поле татары ещё умели воевать, хотя и использовали устарелые тактики, то как пехотинцы и защитники городов они были чуть больше, чем никак.
И это понимали все. Потому из города начиналось повальное бегство. Кто пытался уходить землёй — тех отлавливали. Иногда, на нужды русской армии, всё, что можно было забрать, конфисковывали. Женщин и детей, отправляли дальше. Молодых же мужчин, в которых можно было заподозрить маскирующихся воинов, осматривали. У большинства были характерные мозоли на пальцах, как у лучников, у некоторых — небольшие ожоги, вполне распространенные у тех, кто часто использует огнестрельное оружие. Вот эти молодцы становились нашими пленными.
— Не досматривайте нас! — из множества слов, произносимых на изрядных эмоциях, смог разобрать я.
Перед греческим купцом, «арендованным» мной у деда, стоял какой-то турецкий офицер. И было понятно, чего он хочет.
Алексис с грустью посмотрел в мою сторону. И такую скорбь являл собой грек, что мне его даже в какой-то момент стало жалко. И причины подобного эмоционального состояния нашего прикрытия в лице торговца я понимал. Ему опять приходится платить немалые деньги, чтобы очередной турецкий офицер отстал.
— Триста пятнадцать золотых! — когда мы уже приближались к нашей галере, бурчал Алексис. — Мне ещё никогда не приходилось столько платить, чтобы меня не проверяли!
— Ну ты же достаточно заработал! — заметил я.
— Это если мне ещё удастся увезти свою галеру отсюда! Кто сядет на вёсла? Вы же этой ночью будете жечь турок? — говорил грек, а я зло на него смотрел.
