– Так точно. Не верю ни одному его слову. Но больше он на мою жизнь покушаться не будет. Я сумел внушить ему, что безопасен. Он агент, он служит в посольстве, о нем надо заявить немедленно.
– Кому? – с горечью воскликнул Родион. – Дело в том, что я видел этого Шамбера неоднократно…
– Где?
– На манеже. У Шамбера замечательные отношения с Бироном. И кому я буду об этом заявлять? Может, Бирон тоже агент?
– Тише ты! Что говоришь-то? – зашипел Матвей. – Эдак и мы с тобой шпионы. Ох, и не нравится мне все это. Пошли в кабак, смоем с себя эту скверну!
– За что отца взяли, знаешь?
– Это есть загадка России. Я думаю – донос. Богатство его сгубило.
– Да, русский человек завистлив, – согласился Матвей.
Родион хотел было добавить в приливе откровенности, что не раз предупреждал отца, что боком ему встанут овчарные заводы! Однако прикусил язык. Всякая откровенность имеет свой предел. И негоже знать князю Козловскому, что Люберов-отец на купеческом поприще деньги наживал. Другое признание вырвалось само собой:
– Отец мой не родовит. По материнской линии – я князь, но род наш пресекся.
Разговор происходил ночью во флигельке на Фонтанке, куда после попойки Родион доставил Матвея.
Чтобы смыть с себя скверну, князю понадобилось столько вина, словно он, испачканный с головы до ног, употреблял оный напиток не внутрь, а наружно. До извозчика Матвей дошел своими ногами, а потом его совсем повело.
– Люберов, видишь? Луна, зараза, рожи корчит… И болтает без умолку! Я не против, пусть говорит, но почему мужским голосом? Луна – и вдруг бас! Экое паскудство!
Родион решил, что в таком виде он не смеет сдать Матвея на руки его дамам, и повез князя во флигель. Там Флор отпоил гостя рассолом и квасом, вскоре тот захрапел, но через два часа пробудился вдруг, больной, но почти трезвый. Стеная и проклиная все и вся, он разбудил Родиона, потом опять выпил квасу, потом сбегал на двор опростаться, ну а после этого в тепле и неге начались разговоры.
– Ну что, молчит теперь луна?
– Молча за нами в окошко подглядывает. Хорошенькая…
Посмеялись… А потом под присмотром улыбающейся луны Родион и поведал сокровенное, рассказал об аресте отца, про муки матери, про славный род князей Хворостининых, что верой и правдой служили царю и отечеству. Матвей слушал очень внимательно, но сделал несколько неожиданный вывод из возвышенных воспоминаний о предках.
– Понятно, почему ваш род пресекся. За службой отечеству предки твои забывали детей рожать. А потом все по монастырям разбежались! Но ты, Родион, не тужи. Мне, например, с моего княжеского титула мало проку.
– Я и не тужу… – Хорошо, что никто не видит в темноте, как он покраснел. Матвей точно угадал в его страстных воспоминаниях обиду за утраченный княжеский титул.
– Вот и не тужи. Мои предки из смоленских князей, кто-то там был потомком Рюрика, но мне это не важно. Я, честно говоря, вообще сомневаюсь, был ли на Руси этот Рюрик. Его для нас немцы придумали… А у моих предков была волость в Вязьме, потом она куда-то подевалась. Из всех моих предков только один приобрел известность тем, что был, бедняга, убит в битве под Конотопом восемьдесят лет назад. В его честь меня Матвеем и назвали. – Он закинул руки за голову, потянулся истомно. – На Западе люди лучше живут. Чище… Там как говорят? Наш мир – лучший из миров…
– Это кто ж говорит такое? – хмуро спросил Родион.
– Один немец. Лейбниц его зовут. Он писал, что, мол, Создатель, когда творил мир, перебрал кучу вариантов и выбрал лучший.
– А не перепутал? – усмехнулся Родион.
– Не думаю. На Западе этого Лейбница очень чтут. Философ, лютеранин – дока! Правда, некоторые образованные парижане с ним, как и ты, не согласны. Но это те, которые в Бога не веруют.
– Богохульники?
– Можно и так их назвать. В Париже они очень знамениты. Вся столица под их дудку танцует. Их повторяют, цитируют. В Париже Бога ругать сейчас модно. Некий аноним издал очень острую вещицу, называется «Персидские письма». В этой книге рассказывается о том, как персы – выдуманные персонажи – приехали в Париж, увидели все недостатки французов и высмеяли их.
– Книгу написал перс?
– В том-то и дело, что парижанин. Он не смеется над самими французами, но критикует порядки, суд, канцелярии государственные, туда-сюда… Ну, ты понимаешь!
– Этим бы персам в Россию приехать, – задумчиво бросил Родион и вдруг спросил: – А ты в Париже тоже богохульствовал?
– Впрямую нет, но там так принято. Если хочешь не выделяться и не отставать от времени, то к вере будь равнодушен, не шепчи постоянно молитвы, но умей одеться, умей руку даме подать. В разговоре надобно слыть интересным. А то скажут: у… русский медведь!
– Ради красного словца не пожалей ни мать, ни отца.
