— Ибо, — говорил он, — я буду жить без парламентов, в крайнем случае созывая его лишь для утверждения каких-либо временных законоположений или новых законов для всеобщего блага страны, так как, слава Богу, дела мои теперь в таком прекрасном состоянии, что мне нет необходимости просить мой парламент утвердить мои доходы.
Вот так Карл, ставший подлинным правителем своей страны с помощью субсидий французского короля, решил не созывать парламент до конца своей жизни. И не созывал.
Вскоре он покончил с террором. Шафтсбери был заключен в Тауэр. Отса арестовали за устную клевету. Монмута тоже арестовали, хотя вскоре освободили. Шафтсбери бежал в Голландию. Жизнь постепенно возвращалась в мирное русло.
В доме неподалеку от Уайтхолла сидели за столом, сгрудившись, люди. Они переговаривались шепотом и изредка один из них, тихонько подкравшись к двери, открывал ее резко, но без шума, дабы удостовериться, что за дверью их никто не подслушивает. Во главе стола сидел высокий, красивый молодой человек, чьи глаза горели честолюбием. Монмут был уверен, что еще до конца года он станет королем Англии.
Он слушал разговоры о «рабстве»и «католицизме», от которых эти люди клялись навсегда избавить Англию. «Католицизм»и «рабство»— эти слова имели особое значение; первое слово обозначало герцога Йоркского, второе — короля.
Монмутом овладело беспокойство. Он ненавидел католицизм. Но рабство? Он не мог не думать о глазах, в которых сиял свет особой любви к нему, и он делал вид, что не понимает, о чем идет речь, когда говорили об унижении рабства.
Рамболд, один из главных конспираторов, говорил:
— Нет места более подходящего для нашей цели. Моя ферма Рай-хаус укреплена, как замок. Она расположена близко от дороги, сужающейся в этом месте так, что может проехать лишь одна карета. Когда рабство и католицизм проедут обратно в Лондон после скачек в Ньюмаркете, мы заблокируем проезд.
Полковник Джон Рамсей спросил:
— Мы можем опрокинуть телегу. Этого будет достаточно?
— Вполне. — Рамболд осмотрел сидящих за столом людей: Ричард Нелторп, Ричард Гуденаф, Джеме Бертон, Эдвард Уейд и много других — все как на подбор добропорядочные сельские жители; знать была представлена графом Эссекским, лордом Уильямом Расселом и Алгерноном Сиднеем.
Эссекс сказал:
— Мы будем держать наготове сорок вооруженных человек. Они быстро справятся со своей работой.
— А если случится осечка? — спросил капитан Уолкот, еще один из заговорщиков. — Что, если на помощь католицизму и рабству подоспеет охрана?
— Тогда, — ответил Рамболд, — мы можем отступить к Рай-хаусу. Как я уже говорил, ферма укреплена, как замок, и может выдержать осаду до той поры, пока будет сформировано новое правительство. Милорд Монмут остается в Лондоне.
— И, — вступил в разговор Сидней, — он должен будет лишь выйти к народу и провозгласить себя королем.
Все они смотрели на молодого герцога, но Монмут их не видел. Он вспоминал комнату в доме за границей, растрепанную и красивую женщину, на чью постель он, крошечный, забрался. Он вспоминал, как играл в солдатиков с ее конфетами, он представил себе приезд высокого человека, который подбросил его к потолку и подхватил, когда он летел вниз. Он вспомнил свой возбужденный смех, вспомнил это удивительное переживание — чувство глубокого волнения, когда тебя подбрасывают, и спокойную уверенность в том, что руки, поймавшие тебя, очень надежны.
И вот теперь они требуют, чтобы он способствовал убийству его доброго отца.
«Ты не смеешь этого!»— сказал ему его внутренний голос.
Но мысль о сверкающей короне и власти, право на которую приходит вместе с короной, не удавалось прогнать.
Карл зажил беззаботной жизнью.
