— Тебя послушать, выходит, будь вы знакомы, убивать было бы куда проще. В этом все люди… Думаешь, будто ты одна на свете настолько исключительная личность? Я тебя разочарую, возможно, но нет, никому из нас легко никогда не было. — Женщина открыла глаза и впервые, пожалуй, обратила внимание на то, насколько у стоявшего теперь прямо напротив нее вечно юного Герберта фон Кролока серьезный и «взрослый» взгляд. — Я первого своего человека тоже не знал, однако лицо его помню до сих пор. Ты в своем Ордене чего только не видела, а мне было всего-то девятнадцать, и на мою долю не выпало войн. Я никого не убивал до той ночи, Дарэм, ни безвинных, ни виновных. Или, скажем, отец. Его самой первой жертвой стала единственная женщина, которую он любил, и я абсолютно уверен, что он предпочел бы незнакомца. Однако, мы оба, как видишь, справились, и ты тоже справишься, это видно уже сейчас. Я сказал бы, что со временем ты привыкнешь, но нет, и именно в этом кроется вся суть… — молодой человек невесело улыбнулся, и эта всепонимающая улыбка на его лице смотрелась странно, словно Герберт украл ее у какого-то совершенно другого человека. — Мы те, кто мы есть, Дарэм, обойтись без жертв не в наших силах, вопрос только в количестве и в отношении. Ты же своими глазами видела гостей на балу. Знаешь, в чем разница между ними и нами? Они давно уже сдались. Зачем делать над собой лишние усилия, убивая как можно реже, если можно убивать десятками и сотнями ради собственного удовольствия? Они проиграли себя прежних, таких, какими когда-то были, а мы — нет. Принять тот факт, что время от времени тебе все равно нужна будет кровь, так или иначе придется… но мой тебе совет: никогда не привыкай. Впрочем, уверен, ты без всяких советов привыкать не станешь, и это еще одна причина, по которой отец тебя выбрал. Он не обратил бы тебя, если бы в тебя не верил, Нази. И я не говорил бы всего этого по той же самой причине. — Герберт наклонился так, что их глаза теперь находились на одном уровне и добавил: — Сегодня ночью ты спасла Куколя. Вы столкнулись в холле, и ты почти бросилась на него, но все же, в самый последний момент смогла заставить себя уйти, даже несмотря на то, что была ослеплена жаждой. Ты сопротивлялась до последнего, тебе не в чем себя винить, поверь. Все, что от тебя зависело, ты сделала, мало кто смог бы больше. Просто есть вещи, над которыми мы не властны.
Немного поколебавшись, Герберт утешающе погладил свою собеседницу по плечу, с жалостью глядя в восково-бледное, худое лицо и думая о том, что, пожалуй, копать могилу в каком-то смысле было куда более простым занятием, чем вести задушевные разговоры с новым «членом семьи». Он бы определенно предпочел зимний лес и общество Куколя, если бы не знал, что из уст отца подобных слов Дарэм сейчас не примет. Слишком рано.
Нази некоторое время молчала, глядя на виконта абсолютно нечитаемым взглядом, а Герберт терпеливо ждал, истово надеясь хоть на какую-нибудь ответную реакцию. Спустя несколько долгих минут в лице женщины действительно что-то дрогнуло, она, подавшись вперед, уткнулась лбом в грудь молодого человека и тоскливо завыла — глухо, на одной ноте, позволив себе, наконец, до конца поверить в произошедшее.
— Дарэм, ты же мокрая вся! Камзол… мой прекрасный новый камзол! — простонал Герберт, чувствуя, как неумолимо пропитывается водой золотисто-бежевый шелк его наряда, и, сокрушенно вздохнув, крепко обхватил худую, вздрагивающую от сухих, бесслезных рыданий спину Нази. — Что, полотенца для твоего святейшества слишком прозаичны? Ну, вот… теперь придется переодеваться… ах, ладно, черт с тобой…
Виконт продолжал негромко стенать по поводу «испорченной» одежды, но его руки все так же крепко обнимали Дарэм, не оставляя ее один на один с горем, и это было все, что имело для Нази значение в данную минуту.
— Кем он был?
Граф поднял голову от книги, поверх страниц глядя на усевшуюся напротив Нази. Лицо у женщины было напряженное, плечи гордо расправлены, худые руки она в оборонительном жесте скрестила на груди, и весь ее вид свидетельствовал о том, что сам факт этого разговора не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Однако это был первый после инициации раз, когда Дарэм сама искала встречи и обратилась к фон Кролоку по собственному почину.
— Не имею ни малейшего понятия, — откладывая в сторону «Руководство к частной патологии», спокойно ответил граф. — Однако, кем бы он ни был, он, сам того не зная, спас несколько десятков жизней, так что его смерть я не стал бы называть напрасной. Здесь действует та же логика, что и с организацией ежегодного бала — лучше пожертвовать одной жизнью, нежели сотней, пускай речь и идет о жизни невинного человека. Среди жителей поселка внизу, насколько я знаю, есть много твоих знакомых. Не думаю, что тебе бы хотелось, чтобы на месте этого смертного оказались все они разом.
— Не хотелось бы, — Дарэм кивнула, разглядывая отражение свечей в полированной столешнице и, немного помолчав, задала следующий вопрос: — Он страдал?
