В какой-то момент Нази и вовсе забыла, ради чего взялась копаться в графских «лабораторных журналах», с интересом читая то, что могла бы назвать очень подробными мемуарами. Такими же своеобразными, как и тот, кто их написал. При всем желании это нельзя было назвать личными дневниками — только рабочие записи и факты, исключающие любые эмоции, или пространные размышления — однако Дарэм неплохо умела читать между строк. И временами меняющийся почерк, внезапные провалы длиной в несколько лет, а то и десятилетий, появлявшиеся между заметками, перечеркнутые фразы, вырванные страницы и целые абзацы, обведенные выцветшими от времени красными чернилами, сообщали ей весьма многое о мировоззрении и настроениях Кролока в разные периоды его посмертия. А еще каждая такая тетрадь была буквально испещрена пометками, явно оставленными гораздо позднее оригинальных записей. Самой часто встречающейся среди них было лаконичное «опровергнуто», которое ярко отражало не только графские неудавшиеся опыты, но и движение прогресса, поскольку по мере развития человеческой науки многие изначальные представления Кролока попросту устаревали. Сквозь страницы рабочих журналов наблюдая за тем, как раз за разом заново выстраивает для себя картину мира личность, появившаяся на свет во времена, когда теория миазмов не подвергалась сомнению, а человечество еще тридцать лет назад верило в то, что Земля является центром вселенной, Дарэм невольно проникалась уважением к силе и настойчивости этой самой личности. А знакомясь с сутью экспериментов, которые фон Кролок проводил на своих инициированных подопечных, на смертных и, чаще всего, на самом себе — еще и благоговейным ужасом. Воистину исследовательский потенциал и пытливость графского ума впечатляли, равно как и его научная беспощадность, судя по записям, достигшая своего пика к первой четверти восемнадцатого века. Именно на это время пришлись самые «смелые» и самые бесчеловечные эксперименты Кролока в области менталистики, которые, судя по записям, стоили дюжине смертных здравого ума, а то и жизни, обрывавшейся не от вампирских клыков, а от тривиального кровоизлияния в мозг. Впрочем, заметки о графских исследованиях в сфере не ментальной, но физиологической впечатлили Нази гораздо сильнее. Даже зная, что немертвые способны контролировать нервные окончания, а, следовательно, практически не испытывать боли от серьезных травм, Дарэм с некоторым содроганием ознакомилась с сухим отчетом Кролока о поэтапном отращивании вампиром отрубленной руки. Причем отрубленной дважды — незадолго после трапезы, а затем — в самом конце срока воздержания. Глубокомысленное «считать доказанным, что скорость регенерации напрямую зависит от сытости», выведенное в качестве резюме, выглядело действительно устрашающе. Особенно, если учесть, что этот эксперимент граф проводил на себе.
Впрочем, начиная с девятнадцатого столетия эксперименты графа начали носить характер куда более мирный, и Нази, по зрелом размышлении, списала такие перемены на появление в «жизни» Их Сиятельсва приемного сына. Который со временем все же оказал на отчима благотворное влияние, несколько смягчив его окончательно растерявший в веках большую часть человечности характер.
И Дарэм, получившей за эти три недели информации о высших вампирах больше, чем, должно быть, все аналитики Ордена за сотни лет исследований, оставалось только смутно сожалеть о том, что фон Кролок, в полном соответствии с прижизненным положением, в свое время строил светскую политическую карьеру, тем самым, возможно, лишив этот мир чертовски талантливого ученого.
«Вы хоть представляете, насколько ваши записи бесценны? — обращаясь к ментальной связи с графом, мысленно поинтересовалась она, укладывая в стопку предпоследнюю тетрадь. Последняя, исписанная лишь на четверть, хранилась в ящике графского стола и была посвящена в основном самой Нази. — Да Орден даже за один из этих журналов вас бы озолотил, а уж за весь комплект…»
«К величайшему несчастью для моей алчной души, твой Орден существует где-то в иной реальности, — откликнулся граф, который, судя по доносящемуся до слуха Дарэм шелесту бумаг и скрипу перьевой ручки, в этот момент находился либо в библиотеке, либо, что вероятней, в своем кабинете. — А местная публика едва ли оценит мои труды».
«Вселенная — паскудно несправедливое место, — женщина досадливо скривилась и, соскочив с кровати, на которой обосновалась сразу по пробуждении, с наслаждением потянулась, закинув руки за голову. — Вы достались совсем не тому миру! В нашем за вами бы уже на коленях ползла добрая половина мастеров-аналитиков, суля любые блага и невинных девиц по первому требованию, лишь бы вы согласились на постоянное сотрудничество».
