Нази же тоскливо размышляла о том, насколько сложными могут быть эти пресловутые полшага, разделяющие их с Кролоком, словно барьер, разделяющий тропы и черную пустоту, в которой обречены скитаться неприкаянные души умерших. И в точности, как во время беседы, которую вела за гранью еще живая Дарэм со «спящим» графом, из них двоих пройти сквозь этот барьер могла только она — последний рубеж, который Нази предлагалось преодолеть самостоятельно.
Стоя совсем близко, в досягаемости протянутой руки, Кролок не торопил, молча дожидаясь, к чему она придет в итоге, и Дарэм, как и в прошлый раз, знала — если она предпочтет отступить, спасаясь бегством, удерживать ее не станут.
Высокая тень Винсента, сопровождавшая Нази с самой смерти хозяина и всегда незримо присутствующая за ее спиной, молча отступила, и Дарэм окончательно осталась одна, вольная либо последовать за ней, либо шагнуть вперед, в абсолютную неизвестность.
Вдохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, Нази подняла взгляд на графа и спросила:
— Герр Штадлер вступил в брак по расчету или по велению души?
Ответом ей послужил тихий, бархатистый смешок.
— Конечно, по расчету. В конце концов, все и всегда на что-то рассчитывают, не правда ли? Но это никоим образом не отменяет того, что ты именуешь велениями души. Скорее, лишь питает их еще большей силой, — близко глядя в серо-зеленые, полные тревоги и упрямой решимости глаза, сказал фон Кролок. — Мне показалось, что куда больше именно меркантильного расчета было в решении самой будущей фрау Штадлер, желающей и впредь располагать недвижимостью супруга.
— Надо же…. А я было окончательно поверила, будто вы вообще никогда не ошибаетесь.
В отличие от той бесконечно далекой декабрьской ночи, сейчас Дарэм сама первой потянулась к изогнутым в полуулыбке губам графа, тем самым окончательно прощаясь с последней возможностью пересмотреть принятое решение. Поцелуй вышел судорожным, торопливым и неловким — все еще сидящей боком Нази приходилось неудобно поворачивать голову, рискуя в любой момент потерять равновесие, однако сейчас такие мелочи ее не слишком волновали. В отличие от Кролока, который спустя всего секунду крепко взял Дарэм за бока и поставил ее на пол, перехватывая инициативу и целуя уже всерьез.
«Твоему сыну пора в предсказатели. Похоже, тебе действительно придется меня просветить», — подумала Нази. Ощущения от поцелуя были… странными, как будто сильно приглушенными по сравнению с человеческими.
«Теорию я расскажу позже, — фон Кролок слегка отстранился и, вновь пристально посмотрев Дарэм в глаза, почти приказал: — А пока просто откройся».
Со смертными было проще. Стоило лишь мысленно коснуться принадлежащих им влечения и желания — как они, словно брошенный на хворост факел, разжигали те же ощущения в мертвом теле вампира. С носферату дело обстояло куда сложнее, однако у графа за плечами уже был опыт, о котором он предпочитал не вспоминать и который до недавнего времени не планировал повторить вновь.
Это тоже был зов. Разве что на этот раз Кролок звал не человека, а точно такого же вампира. Как он когда-то и говорил Герберту, чтобы убедить будущую жертву, взывающий должен был пропустить через себя воспоминания о некогда испытанных им искренних эмоциях. Он должен был воскресить эти чувства, позволив себе погрузиться в них полностью. А потом отдать их.
Прежде, отыскивая в себе болезненные, и вместе с тем бесконечно дорогие ему отголоски страсти, нежности, вожделения или любви для очередного приглашенного на Бал гостя, граф всегда вспоминал Элизу — женщину, которая смогла по-настоящему разбудить в нем эти чувства, пусть на несколько месяцев, пусть под самый конец жизни, но сделав его счастливым. Это щемящее, отдающее горечью потери короткое счастье было единственным, которое имелось в распоряжении Винцента фон Кролока. И та, давняя связь с Кристиной Борос, бывшая для нее развлечением, а для него — еще одним шагом на пути к долгожданной мести, стала графу еще противней именно оттого, что ради достижения собственных целей он вынужден был отдать своей убийце часть драгоценной памяти об Элизе Клемен. Прикасаться к которой фрау Борос была недостойна.
Однако на сей раз образ погибшей от его собственных клыков фройляйн Клемен Кролока не тревожил, уступив место самой Нази Дарэм, из воспоминаний и мыслей о которой граф сейчас вполне мог почерпнуть нужные ему ощущения.
Волна посланного Кролоком зова прокатилась по нити ментальной связи, поглощенная доверчиво распахнутым сознанием Нази. И, отразившись где-то в самой его глубине, вернулась обратно, став лишь выше, дополненная откликнувшимися на воззвание эмоциями замершей в его руках Дарэм. Этого было более чем достаточно, и граф понятия не имел, что будет, если продолжить, — с Кристиной он всегда отгораживался после первого же отражения. Сейчас он тоже вполне мог остановиться.
