Федерико Феллини полностью

— В 1933-м или 1934-м, с отцом. Моя мать была римлянкой, и один из ее братьев, Альфредо Барбиани, устроил мне прогулку в машине по городу. «Это Колизей… А это замок Сант-Анджело… Это памятник Гарибальди…» — говорил он, указывая на них из автомобиля. Я чувствовал себя как в школе, подавленный обилием колонн, статуй и величественных развалин. У фонтана Треви, на Пинчио, на пьяцца Навона мы фотографировались на память. Это первое путешествие среди красот Рима было омрачено одной неприятностью поистине драматического свойства: я умудрился потеряться в катакомбах Сан-Каллисто. Экскурсоводы кричали на разные голоса: «Маленький мальчик из Римини заблудился в катакомбах!» Этот кошмар длился добрых четверть часа.

— Каким тебе показался Рим, когда ты увидел его в восемнадцать-девятнадцать лет?

— Одним из моментов, наиболее поразивших меня, была невероятная грубость, встречающаяся в городе практически повсюду. Невероятная грубость и невероятная вульгарность. Вульгарность стала характерной чертой Рима, но в то же время это — восхитительная вульгарность, свидетельства о которой нам оставили еще авторы-латиняне: Плавт, Марциал, Ювенал. Это вульгарность «Сатирикона» Петрония. В данном понимании вульгарность — это освобождение, победа над страхом перед безвкусицей, над желанием выглядеть как положено. Для того, кто изучает город с целью отобразить его творчески, вульгарность — это украшение, своего рода чары, которыми окутывает себя Рим. Но, возможно потому, что моя мать была римлянкой, Рим сразу показался мне городом родным, приветливым, дружеским.

— Где ты жил, когда приехал в Рим?

— На виа Альбалонга, в меблированной комнате, которую снял для меня отец при помощи наших знакомых по Римини.

— Альдо Фабрици, великий исполнитель одной из ролей в фильме Росселлини «Рим — открытый город», говорил, что ты жил вблизи виа Саннио, а не виа Альбалонга, но еще до этого ты долгое время жил у него, на виа Джерманико, у базилики Святого Петра.

— Да, да, точно, я жил у Ватикана. Если у меня заводилось немного денег, я возвращался к себе домой в коляске, иногда сидя рядом с извозчиком, чтобы как следует полюбоваться фасадами церквей, мостами и статуями на них или карнизами дворцов. Иногда я просил отвезти меня к базилике Святого Петра, неизменно очаровывавшей меня: она отличалась нематериальной легкостью, не встречавшейся мне ни в одном другом архитектурном строении. В то время я уже мог позволить себе изредка брать извозчика, поскольку мои статьи, интервью, небольшие рассказы и карикатуры печатались в «Пикколо», «Марке Аврелии» и других периодических изданиях.

— Однако Ринальдо Геленг говорил, что когда вы познакомились в 1938–1939 годах, у тебя порой не хватало денег на порцию котлет.

— Мы познакомились с Ринальдо Геленгом, когда я только приехал в Рим. Мы оба приходили в редакцию «Марка Аврелия», чтобы попытаться пристроить то статейку, то небольшой рисунок или карикатуру.

— Он рассказывает, как однажды разглядывал блюдо с дымящимися мясными биточками в витрине закусочной на улице Реджина Элена, неподалеку от редакции «Марка Аврелия», когда ты свалился ему как снег на голову, похожий на длинную черную тень, материализовался, как призрак, и хотя ты его до этого ни разу не видел, сразу спросил: «У тебя сколько денег? У меня хватит на один, а у тебя?»

— На самом деле это было не на улице Реджина Элена, а возле Дома путешественника, и заведение называлось «Канепа».

— Геленг ответил тебе тогда, что биточки продают по шесть су и у него хватит денег на четыре. Но когда вы вошли, ты заявил, что не можешь найти деньги, вероятнее всего, сказал ты, они остались в другой куртке. «Ах, у тебя есть еще одна куртка?» — заметил Геленг и заплатил за четыре биточка, получилось каждому по два. Это верно?