Пастух, прямо говоря, из меня получился неважный, стадо разбредалось по скошенным лугам, коровы не хотели уже есть почерневшую отаву и лезли к колхозным стогам. Там же, около бесчисленных озер, я узнал радость косьбы. Ранним утром, когда роса еще не успела обсохнуть, мы выходили на прикоску всей бригадой, и было слышно только: «Ш-шши! Ш-шшши!» Все это уже в прошлом. Уже и прошлое появилось у меня, а вчера его еще не было.
— Глядишь? — Володя подошел к перилам и облокотился на них. — Вот и поехали. Замучится напарник с моим мотором. Барахлит. Я привык, до винтика его не раз разбирал, знал уже все его капризы. А ему придется попыхтеть. Не раз на себе домой притащит, а молоко на завод не попадет, по рукам раздадут.
Володя работал приемщиком молока на колхозной ферме, он же возил, его на маслозавод.
— Куда, думаешь, направят нас? — спросил он.
— На флот бы!
— Едва ли. Ребята перед нами в танковые попали.
— На флот! — повторил я. — Второй класс радиста. Найдут место.
— Нас не спросят. Да и не все ли равно где служить?! У тебя и рост для флота не вышел.
— У меня рост? — но тут же осекся, взглянув на друга: я же ему только по плечо. И уж если кому идти на флот, то Бородкину.
А пароход все поднимается по реке, останавливаясь, как говорят, у каждого столба. Из каждой деревушки грузятся партии призывников. На палубе заливаются гармони. Кто-то тут же, на скамейке, расстелив газету, угощает друзей кулебякой из семги, появляются стаканы, и только голоса старших по командам нет-нет да и прервут веселье.
— Вы того, ребята, чтобы без того — этого, чтоб все в ажуре было.
— Все как надо. Служить едем. А ты что, уже в командиры записался? — спрашиваем вместо ответа.
Но скоро и старшие умолкли, вместе со всеми разделив трапезу.
Много ребят на палубе, а родней Володи Бородкина у меня никого нет. К нему держусь поближе. Мы с ним не просто росли вместе, но и вечернюю кончали, первый выпуск, о котором уже теперь говорят, что он был лучшим. А знали бы об этих лучших те, кто пришел в школу позднее. На последних уроках редко когда были.
— Махнем? — спросит Володя.
— Пошли, чего там, — поддержу я.
Сумку спрячем куда-нибудь под мостовую — и к тете Насте, добродушной толстухе, стоящей за прилавком буфета сельповской чайной. От райцентра до деревни не близко, не мешает подкрепиться. Тетя Настя всегда найдет что-нибудь.
А потом я обязательно загляну в бревенчатый домик у реки, где живет большая дружная семья. Приду, спрошу: «Маринка дома?» Мать окинет меня косым взглядом, усмехнется и скажет: «Где ей быть? Да смотрите там, долго не бродите, а то…» Она никогда не договаривала, что получим в наказание, а боялись мы ее больше, чем отца Маринки — кряжистого рыбака с бородой до пояса, который до поздней осени пропадал на тонях.
Учителя не обижались на нас. Не шуточное дело, работая на производстве, в школе учиться, да еще если ты пришел в седьмой с пятью, а то и четырьмя классами.
Теперь как-никак, а образование имеем. Школу рабочей молодежи закончили. Глядишь, флотские специальности получим. О чем бы ни крутился разговор, а сходились мы на одном: нельзя нам, выросшим на Печоре, в пехоту идти, из рода в род наши на флот шли.
Три Героя вышли из района. Кисляков чего стоит: один против ста бился, первый Герой по Северному флоту. Все газеты его портреты печатали.
— Там, слыхал, спрашивают: «Куда желаешь?» Если что — вместе, — говорит мне Бородкин.
— Само собой. Не будут же нас разъединять.
Ранним утром пароход причалил к пристани Печора. В то время город был похож на большую деревню, куда, казалось, случайно завернула железнодорожная ветка. Но это была не ветка. Дорога вела на Воркуту, имя которой гремело далеко за пределами края.
Нестройными рядами шли мы к вокзалу, где ждал нас длинный состав теплушек.
— Подтянуться! Э-э-э-й! Кто там зевает? Кто ворон считать вздумал? — слышались голоса старших. — Подтянись!
Ушанки, сбитые набекрень, из-под которых выглядывают косматые вихры, телогрейки, сапоги, пахнущие дегтем, котомки за плечами…
«Ту-тук, тук-тук, тук-тук», — перестукивают колеса. Поезд уносит нас все дальше от родного дома. Мелькают за окном леса, деревянные домики, поселки с длинными трубами (я еще не знаю, что что всего лишь кочегарки, а не заводы).
«Ту-тук-тук! Тук-тук-тук-тук!» Нам и двадцати нет, до этого мы видели поезда только на картинках. А наши деды, отправляясь в Москву ходоками, считали, что железная дорога — это идти по шпалам, пока не увидишь купола старинных церквей, что она сама доведет, для того и строили.
«Тук-тук, тук-тук» — Котлас, Вожега, Вологда, Ярославль. Вместо сплошных лесов уже мелькают за окном перелески. Хмурые, заиндевелые ельники сменяются густыми березняками, где все золотится от опавшей листвы, да осины горят ярким костром на ветру, да гроздья рябины рдеют вдоль откосов.
Вот что значит «поехать в Расею», как говорят у нас дома. В паспорте у меня стоит «русский», и это мой родной язык, но почему ж с таким интересом прислушиваются к нашим разговорам на стоянках пассажиры. А сами — «чейно» да «ойно», приакивают да прицокивают.
