Вот я и вернулся из отпуска. Пожурил ребят за кирпичи, которые они сумели-таки сунуть в мой чемодан перед отъездом. Полдороги проехал, пока догадался, с чего бы это чемодан тяжеловат. Расспросил о новостях, протянул, как подобает вернувшемуся из отпуска, дорогие папиросы, мол, берите, на всех хватит, присел на табуретку.
А ведь я домой вернулся, а не просто в кубрик. Ведь они ждали меня, эти ребята.
— Морж, а тебе тут премия, — еще с порога закричал Хлипитько.
— Какая еще премия?
— Семьсот пятьдесят рублей. С тебя, значит.
— За очерк о Самохине! — вставил Скоробогатов. — Вот газета. — Чего-чего, а такого возвращения я не ждал.
— Добро! В самый раз! Без копейки вернулся. Дорога-то длинная. — Наутро я получил их из рук самого редактора флотской газеты. Возвратись в часть, уединился с друзьями, чтобы посоветоваться, что купить на память.
— А тут и советоваться нечего, — сказал Скоробогатов. — Я, к примеру, без чего, как без рук? Без баяна! Значит, тебе печатная машинка нужна. Понял? Чтобы — «т-т-т-т-т…» — и готово. Новый рассказ.
— Действительно, а почему бы не купить?
— Сколько у тебя всего деньжат? — спросил Хлипитько.
— 1200!
— О-о-о! Я таких в кармане не держал. Занял где еще?
— Гонорар получил.
— Что! Какой гонорар? — пришлось долго объяснять друзьям смысл непонятного им слова.
— А мы и не слыхали. Ты скоро гонораристом станешь и руки не подашь.
— Гадать нечего. Отпросимся у командира и купим. Какой же ты писатель без машинки? Везде техника нужна, чтоб труд облегчало. Только, чур, со мной, — сказал Хлипитько, — тебя еще надуют.
Машинку мы купили в комиссионке, а на сэкономленные деньги приобрели еще фотоаппарат «Смена».
— Теперь можешь и писать, и фотографировать. Попробуй о нас не напиши, и не куда-нибудь, а в центральную газету, — подвел итоги Скоробогатов.
Вечером, когда я был на вахте, позвонил Бородкин.
— Поздравляю, тезка! Тут у нас ребята не верят, что ты мой земляк. Скажи им словечко, чтоб не обижали.
Я представил, кто и как может обидеть такого верзилу, как Бородкин, и тем же тоном ответил: «Ну-ка, дай им трубку».
В свободные от службы и учебы вечера я занялся исследованием устройства своей «типографии» — где подвинтил, где проволокой скрепил, и, глянь, по-настоящему заработала моя машинка. За месяц одним пальцем настукал на ней полсотни страниц повести о докторе Зеленого мыса, а когда стал читать, то понял, что все это не мое, а похожее на где-то читанное, и полетела рукопись в ящик с песком, куда бросали окурки.
Первые удачи вскружили голову, и я забыл, что нужен труд, мастерство, рассчитывал написать в один присест. И все же много рукописей после бросал я в корзину для мусора, а об этой жалею. Кажется, что сжег нечто большее, чем повесть. Главная причина была в том, что к доктору Зеленого мыса, по замыслу автора, зачастил морячок из торгового, и хотя я эти встречи придумал сам, а простить ему этого не мог. И чтобы поставить крест, чтобы не портить отношения между старыми друзьями, сохранил из повести только отрывки.
Новая машинка скрипела, каретка ее прыгала, рычаги задевали друг друга, но все же послужила она мне несколько лет. И когда теперь друзья спрашивают, где это я научился так быстро печатать, посмеиваюсь: «Курсы машинисток прошел».
Зима, несмотря на то что мы сидели на чемоданах, ожидая приказа о демобилизации, пролетела незаметно. А приказа все не было. За время службы на флоте я уже привык не делать скоропалительных выводов, стал сдержаннее, даже в отношении к друзьям начало проявляться что-то новое. Первое время не нравилась мне хозяйственность Рема, которую я принимал за скупость. Позже понял, что это одна из лучших черт его характера. Даже то, что он никогда ни оставлял крошек хлеба на столе, не вставал из-за стола с куском во рту, выглядело теперь иначе. Он привык к бережному отношению к хлебу. Нас с Иваном всегда выручала экономность Хлипитько: можно было в любое время перехватить сотенку-другую. Когда же подоспело время экзаменов в вечерней школе, я с радостью отметил: Рем умеет ценить не только копейку, но и время.
Заканчивая десятый класс, он шел на экзамены спокойно. Как и на политзанятиях, он постоянно вел конспекты, которые очень помогли весной, сократили время подготовки к экзаменам. И я не раз обращался к нему за помощью.
— Эх ты, каштан недозрелый! — недовольно хмурился Хлипитько, но помогал.
Я глядел на Рема и думал, что, попади он на корабль, из него получился бы первоклассный боцман, а я по своему характеру мог оказаться в матросах, а то и вовсе в бичкомерах, заполняющих все гавани мира.
Маринка писала все так же часто, а я, сам не зная почему, отвечал все реже, пока, наконец, переписка не оборвалась совсем.
Приеду, думал, решим. Чего вперед заглядывать.
В последнем письме Марина писала, что собирается в институт, в южный город, учиться на синоптика. Направление дают из метеослужбы.
А мне снились торосья на припайке, песцы, что бродят под окнами домов, глухариные тока, свист утиных стай и протяжные рыбацкие песни у костров на огнищах. Все это сливалось в одно — Север.
