Оставалось сдать половину экзаменов, когда случилась беда. Никто толком не знал, как произошло это. Только по рассказам можно было восстановить все.
Не знаю, зачем Скоробогатов был послан на передающий центр, что находился в пригороде. Не знаю, о чем он говорил со связистами, ремонтирующими телефонную линию. Рассказывают: один из них был на столбе, второй стоял внизу около редкого забора и, сматывая кабель, весело разговаривал с Иваном. Свои ребята. Встретились, как не поболтать, не перекурить.
В это время мимо них мальчишки тащили в руках какую-то металлическую штуку.
— А ну, давай сюда, что там у вас?
— Снаряд, товарищ старшина, — бойко ответил один из сорванцов. — Вон там песок пацанам на самосвале привезли, а он и выпал.
— А ну, давай его сюда, нашли тоже игрушку, — встревожился Скоробогатов.
Мальчишки просунули снаряд в щель забора. Иван подержал его некоторое время в руках, разглядывая со всех сторон — «немецкий!» — и положил на землю. Мальчишки уже скрылись за углом кирпичного дома, когда раздался взрыв. В домах, стоящих вдоль улицы, вылетели стекла, в саду, за спиной матросов, как бритвой срезало несколько яблонь, вырвало громадный кусок забора…
К месту взрыва тут же сбежались люди. Они увидели большую воронку, двух лежащих на земле моряков, третий висел на телефонном столбе вниз головой, его удерживали в таком положении «когти».
— Среди бела дня…
— Как же это?
А какой-то мальчишка бежал по улице, размахивая руками, и хныкал: «Дяденька матрос, мы не знали…»
— Как же это, сын только родился, жить бы да жить. А Линде каково…
Мы хоронили друзей, как погибших на боевом посту. Были сказаны речи. Был трехкратный залп из карабинов. Был оркестр. Шли за цинковыми, наглухо запаянными гробами родители погибших.
Еще долго я не мог прийти в себя, еще долго слышал голос друга: «Эх, и сыграю же я вам сегодня»… Баян, что остался в Ленинской комнате, молчал. Никто не решался прикоснуться к его басам. Никто. Даже после того, как похудевшая, ставшая сразу намного старше, Линда пришла к нам и сказала:
— Сыграйте, ребята. Он любил… Его песню.
Мы молчали. Стояла такая тишина, что в кубрик доносились трели жаворонков, висящих над прибрежной луговиной.
Сразу же после получения аттестата зрелости сержант Хлипитько сдал на звание младшего лейтенанта и ушел в запас.
А через много лет получил я от него письмо. Рем просил навестить его, обещал заглянуть на Север, омулевой ушицы отведать. Писал, что он шахтостроитель. Начальник управления в Донбассе. Случайно попала в руки газета с моей статьей, и запросил он в редакции адрес, уверенный, что это я.
Мне после отъезда Рема пришлось служить до осени. Отъезд, как часто бывает, стал неожиданностью. Утром меня вызвали в строевую часть, дали обходной лист. После обеда я был у замполита, потом у командира батальона. Они жали руку, давали отцовские наставления.
Вечером удалось позвонить в гавань, где служил Володя, и передать через ребят ему, чтоб вырвался проводить.
Около полуночи поезд отошел от перрона городского вокзала. Бородкин махал бескозыркой, пока не исчез за поворотом, мне слышались его слова:
— Один моряк — отделение, два…
— Пиши!
«Один моряк…» — кто ж это любил повторять? А, Самохин! Он на повышение пошел. На другой флот перевели. Все меняется. И я уже не тот: ленты чувствую за спиной, хотя не нужно бежать на поверку, нести вахту в радиобюро, отдавать честь старшим. Отныне сам себе хозяин, и все дальнейшее зависит от самого себя.
Но где бы я ни был, в какие бы переплеты ни попадал, какой бы путь ни выбрал — всегда со мной будет море. Жизнь — то же море, и в ней всегда найдется место для ребят в полосатых тельняшках.
И я взлетал с волны на волну на крутоносых рыбацких лодках, выметывал сети, пил щербу из алюминиевых кружек, багрил августовской ночью лосося, бродил с двустволкой за плечами по опушкам боров, выискивая глухариные выводки. Свежий ветер хлестал по лицу и звал куда-то вдаль, к чему-то нераскрытому, к новому.
— Ну вот, и еще одна ночь пришла, — Перфил отодвинул и перевернул кверху дном стакан. — Четырнадцатая. — Он взял со стола большой охотничий нож с ручкой из оленьего рога и двумя ударами сделал на стене очередную зарубку. — Как подумаешь, так жалко Фроню становится, две недели без мужика. Каково ей?
— А тебе? — И мы умолкли, заметив, как Перфил неожиданно нахмурился.
— Витек, ты ложись с краю, — показал он племяннику на широкую кровать. — До обеда выспаться надо, а там сетки посмотреть. Вечером домой собираюсь. Шутки шутками, а дело делом. Как она там? Уже картошку пора садить. Не велико хозяйство, а без мужика плохо.
