Как сделать, чтобы дело его не рушилось, как у многих государей – за примерами далеко ходить не приходится: Золотая Орда и королевство Венгерское под боком – а продолжалось, процветало и множилось?
То, что нужно делать наследником всего его дела Василия, это уже решено. А как быть с Дмитрием? Венчан он на великое княжение в соборе при митрополите, боярах и всём честном народе. Снять с него княжение не в силах был Иоанн Васильевич. Легче всего отравить, потом сослаться на недругов из Литвы, казнить нескольких…
Нет, хватит крови! Вспомнил Иоанн Васильевич родного брата Андрея, замученного голодом в темнице сырой, детей его малых, в оковах в Вологде коротают они дни свои. Да и второй брат, Борис, в страхе жил, в страхе умер, как узнал, что Андрей преставился. Заговор Софьи и казнь мелких людишек, это так, мелочи, а вот головы князей Ряполовского и Ромодановского почто рубил, уж и не помнил совсем. Пора о душе подумать, прощения у Бога попросить. Вспомнил Иоанн Васильевич, как собрал шесть лет назад первосвященников московских и покаялся об убиенном Андрее. Простили ему, сняли грех с души и сердца.
Оставить Дмитрия – будет душа на том свете беспокоиться за Василия. Умна и своевольна красавица Елена Волошанка, не потерпит соперника.
«В последний раз возьму грех на душу, посажу в темницу и сына, и мать, – так думал поздней ночью государь Иоанн Васильевич. – А что подумают об этом другие, никому до этого дела нет, сам я волен в семье своей дела вершить».
Под утро приснился Иоанну Васильевичу дивный сон. Фёдор Курицын читал ему строки из повести о мунтьянском воеводе Владе по прозвищу Дракула.
– А хочешь, государь, – спрашивал Курицын, – о тебе повесть напишу: всю правду, как есть, расскажу.
– Нет нужды, Фёдор Васильевич, – отвечал Иоанн Васильевич, а у самого руки дрожали – много тайн знает Курицын.
– А я напишу, – настаивал дьяк, теребя серебряную бороду.
– А ты напиши, а ты напиши, – подначивал дьяка чей-то настойчивый голос.
Проснулся государь весь в поту. А с Курицыным как быть? – думал он. Как в глаза ему смотреть? Если есть у кого из слуг государевых совесть, так это у него, Фёдора Васильевича. Более того, сам Курицын есть совесть его. С ним делился сокровенным. Никому, даже духовнику, душу не поверял так, как дьяку Фёдору Курицыну. Смотрел в него как в зерцало – многие дела и поступки в беседах с ним поверял. Как теперь в глаза посмотрю? Будет он всю оставшуюся жизнь мне живым назиданием? Как вытерплю муку такую?
Попытался Иоанн Васильевич приподняться, на правую руку не смог опереться – не слушается правая рука. Свесил ноги, правая плетью стоит, под весом тела прогибается.
– Врача. Николу, ко мне! – закричал в испуге. – Позвать конюшего! Пусть лошадей готовит: по монастырям поедем на богомолье. Софье Фоминичне передайте, по полудню выезжаем в Волок Ламский.
– Не вечны мы под солнцем, пора бы о душе вспомнить, – шепнул сам себе. – Настал час молить Господа о здоровье своём, а если не даст мне его, просить Господа не оставлять без внимания наследника моего, Василия, как не оставлял в трудную годину меня, раба Божьего Иоанна, Великого князя и государя, Божьей милостью, всея Руси.
***
А два года спустя, получил духовник великокняжеский Митрофан письмо из Волока Ламского.