«Господин и государь батюшка! Вспомни, что я служебница и девка твоя, а отдал ты меня за такого же брата своего, каков ты сам; знаешь, что ты ему за мною дал, и что я ему с собой принесла. Но государь муж мой, нисколько на это не жалуясь, взял меня от тебя с доброю волею и держал меня во всё это время в чести и в жаловании и в той любви, какую добрый муж обязан оказывать подружию, половине своей. Свободно я держу веру христианскую греческого обычая: по церквам святым хожу, священников, диаконов, певцов на своём дворе имею, литургию и всякую иную службу Божью совершают предо мною везде: и в Литовской земле, и в Короне Польской. Государь мой король, его мать, братья-короли, зятья и сёстры, и паны радные, и вся земля – надеялись, что со мною из Москвы в Литву пришло всё доброе: вечный мир, любовь кровная, помощь на поганство. А теперь видят все, что со мной одно лихо к ним вышло: война, рать, взятие и сожжение городов и волостей, разлитие крови христианской, жёны становятся вдовами, дети сиротами. Всюду полон, крик, плач, вопли! Таково жалованье и любовь твоя ко мне! По всему свету поганство радуется, а христианские государи не могут надивиться и тяжко жалуются: от века, говорят, не слыхано, чтобы отец своим детям беды причинял. Если государь батюшка Бог тебе положил на сердце меня, дочь свою, жаловать, то зачем меня из земли своей выпустил и за такого брата своего выдал? Тогда и люди бы из-за меня не гибли, и кровь христианская не лилась. Лучше бы мне под ногами твоими в земле твоей умереть, нежели такую славу о себе слышать. Все одно только и говорят: для того он отдал дочь свою в Литву, чтобы тем удобнее землю и людей высмотреть. Писала бы тебе и больше, да с великой кручины ума не приложу. Только с горькими и великими слезами, и плачем тебе, государю и отцу своему, низко челом бью. Помяни, Бога ради, меня, служебницу твою и кровь свою…смилуйся, возьми по-старому любовь и дружбу с братом и зятем своим! Если же надо мною не смилуешься, прочною дружбой с моим государём не свяжешься, тогда уже сама уразумею, что держишь гнев не на него, а на меня. Не хочешь, чтоб я была в любви у мужа, в чести у братьев его, в милости у свекрови и чтоб поданные наши мне служили. Вся вселенная ни на кого другого, только на меня вопиёт, что кровопролитие сталось от моего в Литву прихода, будто я к тебе пишу, привожу тебя на войну: если бы, говорят, она хотела, то никакого такого лиха не было.
Мило отцу дитя. Какой на свете отец враг детям своим? И сама разумею, и по миру вижу, что всякий заботится о детях своих, и о добре их промышляет, только одну меня, по грехам, Бог забыл. Слуги наши не по силе, и трудно поверить, какую казну за дочерями своими дают, и не только что тогда дают, но и потом каждый месяц обсыпают, дарят и тешат. И не одни паны, но и все деток своих тешат, только на одну меня Бог разгневался, что пришло твоё нежалованье, а я пред тобою ни в чём не выступила. С плачем тебе челом бью: смилуйся надо мною, убогою девкою своею, не дай недругам своим радоваться обиде моей и веселиться о плаче моём. Если увидят твоё жалование ко мне, служебнице твоей, то всем буду честна, всем грозна; если же не будет на мне ласки твоей, то сам можешь разуметь, что покинут меня все родные государя моего и все подданные его».