Хор пел «Свете тихий». Воздействие слов Патриарха Иерусалимского Софрония, автора песнопения, многократно усиливалось художественностью исполнения иноческого хора, тихая многоголосица которого черпала вдохновение в чудотворных иконах, массивных свечах, масляных лампадах и светильниках, подпитывалась общей намоленностью стен.
По храму лилось бескрайнее:
Душа Курицына согревалась от этих слов доселе не испытываемым теплом, и, ощущая всеобщий духовный подъём, он, неожиданно для себя, начал мысленно вторить певцам:
… Слова эти, казалось, неслись уже над церковным сводом, и, проникая сквозь небесную оболочку, о которой так увлеченно спорили переписчики книг в монастырской библиотеке, направлялись к дальним светилам, а, может быть, и еще выше…
– И как оно, Фёдор, жить на хлебах монастырских? Не замучили старцы хлебосолами? – прозорливый взгляд венценосца лениво скользнул по износившемуся дорожному кафтану дьяка. Последние десять лет Иоанн никуда из Москвы не отлучался. Да и зачем, когда дело поставлено. Стефан Великий, сродственник его, говаривал о московском правителе, одновременно сокрушаясь о былом величии княжества Молдавского: «Сват мой есть странный человек: сидит дома, веселится, спит спокойно и торжествует над врагом. Я всегда на коне и в поле, а не умею защитить земли своей».
– Разгуляться не пришлось, – отвечал Курицын, отвешивая государю такой низкий поклон, что рукава его кафтана коснулись пола. – Постные дни были. Щи да редька с хлебом. А на праздничную трапезу не остался, спешил с известиями к господину моему.
– Больно прыток, – пробурчал государь. – Мог и остаться, никто тебя в Москву не гнал. Донесли мне, ты в монастыре Святых Таинств приобщился. Слава Богу, а то говорят, с еретиками дружбу завёл тесную, иконам не поклоняешься, в Святую Троицу не веришь.
– Наговор это, Иоанн Васильевич, – отвечал Курицын, потупив взор, в душе удивляясь, как вести о пребывании в монастыре обогнали его в дороге.
– Ладно, не причитай. Сам знаю, что наговор. Завистников у тебя много. Где ты понабирал столько? – Иоанн Васильевич сделал паузу. – Однако знаю, что беседы о ересях ведёшь.
– Помилуй, государь, какие беседы? Иной раз поспорю со знакомцами о нестроении в святых книгах. Только из расположения к любомудрию, не более того. О другом пекусь, как поставить любомудрие тебе, Иоанн Васильевич, на пользу. Науки больше занимают меня: астрономия, звёздочётство и алхимия, устройство земли и моря-океана.
– Ладно, зарядил. Это я так, для словца красного. Что скажешь о жидовине Схарии? Он ересь в Новгород из Литвы занёс? Или не он. Владыка Геннадий одно говорит, попы Алексей и Денис – другое. Кому верить, не знаю.
– Схария, государь, это Захарий Скара, который родом из Крыма и живёт в Кафе. Его род караимский. Потомки они хазар, что на Волге при впадении в Каспий во времена Святого князя Владимира жили. Хазары иудейскую веру приняли и предлагали её Святому Владимиру.
– Слава Богу, не приняли мы её, – Иоанн Васильевич трижды перекрестился. – А ты продолжай, Фёдор. Складно рассказ ведёшь.
– Хранят караимы предания иудейские и знания о небесных светилах, – продолжал Курицын. – С тем и приезжал Скария в Новгород в свите князя Михаила Олельковича, брата твоего, государь, двоюродного по матери. Привёз он книги «Шестокрыл» и «Космографию». По ним астрономии и звездочётству новгородцев учил.
– Ты, Фёдор, чай, не у Скарии премудростям звездочёта выучен? – поинтересовался Иоанн Васильевич как бы невзначай.
Курицын усвоил уже, что ничего государь так просто не спрашивает. Потому, в ожидании дальнейшего, отвечал коротко.
– Нет, государь. Я со Скарией незнаком.
Иоанн Васильевич призадумался.