– Жаль, хотел от тебя больше узнать. Мне говорили, что не только погибель солнца и луны мог Скария предсказать, но и во врачевании был силён. Просил я друга моего Менгли-Гирея лекаря найти для Ивана. Советует хан Скарию на службу взять. Говорит, тот много хворых крымчаков на ноги поставил. Я и письмо отписал: жалованье ему положил хорошее да обещание дал, коли захочет обратно в Кафу уехать, удерживать не стану. Ну да Бог с ним, со Скарией, – Иоанн Васильевич устало вздохнул. – Винит его Владыка в ереси, а мне до того дела нет. Если лекарь знатный, приму на службу, если негодный – прогоню. Ну ладно…То заботы дней будущих, а у меня день сегодняшний из головы не идёт. Казну пополнять надо, а земельки, с которой деньги идут, маловато. Как там монахи в Кирилловом монастыре? Пошто плохо кормили? Чай, не обнищали?
Курицын повеселел: «Тебе, государь, гостинец от отца Гурия». Он достал из-за пазухи «гостинец», замотанный в тряпицу, и передал Иоанну Васильевичу.
Государь аккуратно размотал его, сорвал сургуч, вынул кипу бумаг.
– Вишь, никому не доверяет Гришка Тушин, то бишь, отец Гурий. И верно поступает. Старцам монастырским можно доверять тайны Господни, людские же – не всегда. Так что нам послал любимец мой? – Иоанн Васильевич разложил бумаги на столе. – Знатным боярином был отец его, знатным монахом стал сын. Говорят, старец Нил из Сорской пустыни его ценит. Да и переписчик Гурий знатный. Вишь, как купчии и дарственные монастырские ловко переписал. Ещё и печатью своей снабдил. Ты, Фёдор, их дьяку Мамыреву передай. Может, зацепку найдёт, как обратно земли забрать. А Гурию я подарю Библию из библиотеки Софьи Фоминичны, пусть премудрость свою пополняет.
На другой день по приезду Курицына слуга его Мартынка исходил чуть не пол-Москвы, оповещая добрых знакомцев курицынских о возвращении государева дьяка из монастырской поездки. За ним в отдалении, слегка прихрамывая, шёл убогий монашек, лица которого было не видать; он постоянно нагибал голову, крестился и отбивал поклоны возле каждой церкви, а их немало было на пути следования Мартынки. В некоторые курицынский слуга заходил, иные пропускал. Монашек внутрь не входил, отирался у входа, сливаясь с многолюдной толпой – московский люд в ожидании конца света, до которого оставалось три года, становился всё набожней. Каждый стремился к жизни вечной, замаливал грехи, нёс слугам Господним кто кухонную утварь, кто крынку парного молока, а у кого были червонцы в изобилии, тот не скупился и на более щедрые дары. Мартынка захаживал не только в церкви, но и в боярские дворы, к служилым людям военного звания, отметился даже на государевом дворе, который охранялся стрельцами, вооружёнными пищалями – государь московский теперь отдавал предпочтение стрелковому оружию, хотя лучники и арбалетчики ещё составляли большую часть войска. Правда, к великокняжескому терему он и близко не подходил, ограничившись летописной палатой дьяка Василия Мамырева.
На заборах домов, куда заходил слуга Курицына, монашек рисовал углем незаметный крестик, на церквях, разумеется, знака не оставлял. Ближе к обеду пути Мартынки и монашка разошлись; первый подался на Тверскую улицу к дому Курицына, второй – в Кремль в митрополичьи палаты. Мартынка, вернувшись в господский дом, был накормлен дворовыми девками сытным обедом: зелёными щами, жареной рыбой и варёной репой. Монашек, зайдя в митрополичьи хоромы, удовлетворился коркой ржаного хлеба и чашей медовухи для согрева – день выдался морозным. Сняв припорошённую снегом рясу и клобук, он расправил плечи и размял спину, превратившись из согбенного монашка в крепкого румяного молодца с хитроватым выражением лица. Через полчаса Мартынка, как было заведено, вздремнул, видя во сне родной город Пешт и его окрестности, а монашек докладывал митрополиту Зосиме, какие дома по поручению Курицына обходил Мартынка.
Вечером в палатах Фёдора Васильевича Курицына собралось человек двадцать гостей. Среди прочих – седовласые протопопы кремлёвских церквей Алексей и Денис, брат Фёдора Васильевича – дьяк Иван-Волк Курицын, любимый переписчик книг великокняжеских Иван Чёрный, старший сын князя Патрикеева Василий, богатый купец Игнат Зубов. С тех пор как Курицын вернулся из королевства Венгерского, собрания в доме дьяка проходили каждую неделю по воскресениям. Жена Курицына вместе с детьми в такие вечера уходила ночевать к батюшке и матушке, дворовые люди ещё в субботу получали два свободных дня – кто использовал их для потех и развлечений, кто отбывал на побывку к родителям и родственникам. Дома оставался лишь Мартынка, заменявший всех и вся без остатка – и кучера, и стряпуху, и сторожа, и прибиральниц.
Протопоп Алексей начал вечерницу с молитвы, в которой не помянул ни Бога Сына, ни Святого духа, ни Матерь Божью Пресвятую Богородицу, а только Бога Отца и пророков ветхозаветных. Гости смиренно сидели за столом на лавках, Мартынка каждого обнёс штофом с некрепкой медовухой. Закончив с угощением, и сам примостился с краюшку.