– О каком это вы законе? – вмешалась подошедшая Вера. – Порядок на кладбище наводим – противозаконно, а вот машину поставить на могилки – законно, в церкви устроить склад железа – законно! Что, или совсем наоборот?!
А тем временем старухи со всех сторон подступали и подступали – это ведь надо: девчушка Смолина от всего села выступает!
– Нас и без вас уж до того упахали, что никаких прав нету. Стадо подневольное – и только…
– Хватит, хватит демагогией заниматься, – включился Иван Семенович. – Товарищ старшина доложит на исполкоме, а я доложу в нашем управлении – пусть и решат. Но только я вас предупреждаю, что бульдозером могут завтра же всю площадку сровнять, так что вы лучше не трудитесь зря.
– Как это бульдозером?! Как это зря?! – неожиданно загалдели все разом. И понеслись со всех сторон упреки, ругань и даже угрозы.
– Ироды, воры окаянные, влезли в церковь, напакостили да еще бульдозером! – выкрикивала бабушка рыжей внучки.
– Вы нас всю жизнь стращали, а теперь нечего – убирайтесь отсюда вон!
– Да что толковать, лопатами их и умыть, окаянных!..
И они угрожали— ветхие и на всю жизнь униженные и обездоленные. Достаточно было бы одного милиционера, чтобы размести весь этот кладбищенский ковчег…
– Постойте, бабы, не галдите! – звонко выкрикнул мужик с топором, а это был Плужников-сын, как и отец, тихий и законопослушный. – Это такие же обабки*, как и мы; вот мы им и скажем, а они пусть своему начальству скажут: подчиняться отказываются, кладбище в порядок приводят; и чтобы и впредь отныне на кладбище на машинах не смели заезжать, а если хотите правду узнать – сейчас вашей машине и порублю баллоны топором. И не стращайте, и впредь не лезьте к нам – не те времена! Нам теперь и бояться нечего, мы уже на вечном покое как дома…
Наступила тишина. Иван Семенович уже и рот растворил, чтобы вещать, но старшина похлопал его по плечу и кивнул на машину. И они пошли, и все хмуро молчали им вслед.
Два десятка старух и несколько женщин предпенсионного возраста – с огрубевшими изможденными лицами, изработанные и истерзанные нуждой, они как будто не на лопаты и грабли опирались, а на подпорки, убери которые – все и упадут.
Несколько стариков на удивление живучих, ибо все их сверстники давно уже спились и повымерли.
Мужчины помоложе, залетные и временные, стояли в сторонке и вовсе не вмешивались в разговор – пусть сами и решают.
И пестрые разрозненные дети – по одному, без родных братьев и сестер, не здесь и рожденные, лишь проживающие или гостящие у бабушек, да и всех-то с десяток. И даже у детей не было добрых или счастливых лиц.
И это было все, среди гниющих крестов, – все, что осталось от Братовщины.
