Как страшно – пустые дома, и в печных трубах живут вороны. Господи, Мамай прошел. Пять домов во время войны выгорело; крыши без мужиков потекли – соломой оденут по дранке, жердями, связанными на коньке, поприжмут – и ладно. Да только зимой всякий раз корова и крышу съедала. А сажа в трубе полыхнет – соломка-то и схватится. А тушить некому… Четыре дома увезли на слом. Да вот десяток теперь пустуют. Дети неразумные стекла побили, снегом в жилье заметает. Вот и по грехам: не так ли мы храм забросили – стекла в окнах побили, столбы оградные на кирпич разобрали. Не сберегли – разрушили, растащили. А теперь и наш дом пуст.
Пьют не только мужики, но и подростки, и даже бабы к самогонке прикладываются. Горькая Братовщина, пьяное мое село.
Зрелых работоспособных мужчин в Братовщине не осталось. А всех: мужского населения 56, женского 124. Жилых домов 50 – а ведь по селу прямо война не проходила.
Судят и судят за самовольные уходы из колхозов. На неделе показательным судом судили одного из Смолиных. Троюродный, что ли, мой брат. А человек прошел фронт. Присудили поселение в Томскую область без выезда. Его увезли, а семья осталась в Братовщине.
К концу сороковых годов вместо семи шкур стали драть с деревни три шкуры – и то, говорим, слава Богу. А сейчас создают показные хозяйства – колхозы-миллионеры. Все-таки послабление есть. На коров выделяют покосы, на трудодни можно получить комбикормов – и картошка, картошка: себе, курам, поросенку и корове. Основа пропитания.
Две недели изо дня в день Серый был пьян, так что его уволили с работы. С утра он уходил в поселок и возвращался к обеду обычно злой и уже «хороший». Если кто-то из подростков попадался на велосипеде, он подзывал велосипедиста, давал ему денег и говорил:
– Вот, сгоняй в магазин, привези без сдачи…
И шел домой, – как он говорил, готовить обед. К тому времени, когда приезжал посланец, Серый успевал надергать в огороде лука, натыкать в сковородку пять-шесть яиц и нарезать хлеба. Так что расправившись с обедом, Серый ложился на диван отдохнуть и засыпал на час-другой. Проснувшись, он умывался и выходил на крылечко покурить. В это время непременно подворачивался велосипедист-подросток.
– Сгоняй к ужину, – окликивал Серый и лез в карман или шел в избу за деньгами.
Спустя две недели, именно во время послеобеденного перекура, он и обнаружил, что денег нет.
– Ну надо же – кончились! – удивился Серый и вслух подумал: – надо еще расчет получить и отпускные… или уже получил?
Оперся на руку, чтобы подняться, и задохнулся от головокружительной боли. Ни опухоль не спадала, ни синяк с кровавым отливом не сходил, хотя перелома не было – рука работала.
Наискосок через улицу Верушка Смолина, выставив зимние рамы, сноровисто мыла окна, и Серый пошел к ней, решив занять десятку. Но даже в одуренной хмелем голове проворачивались какие-то мысли.
«Прется здоровый мужик стрельнуть на водку у неработающей девчушки. В их дому и никогда-то водку не пили, а я, значит, дай на водку», – с трудом сообразил Серый и настраивал себя подойти бодро и как бы в шутку сказать: «Веруха, удружи десятку до утра».
Когда же он подошел, то все слова и выскочили из головы. Она смотрела на него не то, чтобы с осуждением, скорее, с состраданием – как на калеку. И Серый смешался.
– Моешь? – сказал он, поперхнувшись.
– Зимние выставила, – ответила Вера, невольно отводя взгляд – за человека стыдно.
Он стоял перед окном и не знал, что еще-то говорить. Она поняла это и сама спросила:
– А ты что?
И язык не повернулся сказать: дай денег. И заныла душа, требуя сострадания:
