Видят боги, разбираться не хотелось. Хотелось истерить как трехлетке и громко требовать у мироздания свою прежнюю беззаботную жизнь. Да толку-то?
«Может, сам вернется? — понадеялась Мэйр, педантично расставляя по полочкам чистую посуду. — А не убьется по пути обо что-нибудь?»
Вполне вероятно, учитывая везучесть поганца-номер-два… и обилие нечисти в зачарованном лесу. Схрумкают и не подавятся, и поди докажи потом, что на чужое покусились.
«Нет уж, так не пойдет! — она решительно помотала головой. — Это мой поганец — а значит, никому не позволено его сожрать, закопать под холмом или утопить в болоте. Только мне всё это можно!»
О том, с чего вдруг Себастьян теперь «её», Мэйр усиленно не думала. Нет, не думала. Увы, отговорка «мой пациент» звучит всё более жалко и неубедительно. И с этим нужно что-то делать. Нужно.
(Но не особо хочется. Ёжик — птица гордая…)
На улице вовсю светило яркое западное солнце, однако ветер дул холодный и влажный. Синтар… Мэйр накинула капюшон и засунула в карман левую руку. В правой был увесистый кусок говяжьей вырезки, завернутый в вощеную бумагу. Для Тен-Тена, конечно же. Ну… кто знает, с вечно голодным Себастьяном тоже могло сработать… Впрочем, к сырому мясу он равнодушен — в отличие от самой Мэйр. И её капризного плотоядного друга.
— Тен-Тен? — позвала она с надеждой. — Хватит дуться! Я знаю, что ты где-то здесь!
Вредный келпи ничуть не проникся. Мэйр сердито фыркнула и прикрыла глаза, сливаясь с сонной тишиной увядающего леса.
Лес, как и сама Мэйр, холодов не любил и по осени пребывал в ворчливой полудреме. Понемногу терял листья — золотые, и медные, и бронзовые, — увядал шумно и сердито, кое-где меланхолично гнил… в общем, готовился к спячке. Чтобы весной проснуться и ещё добрых полгода красоваться пестрым разноцветьем перед всеми, кому хватит духу прийти и поглядеть.
Тот ещё выпендрежник и пакостник. Как и положено приличным зачарованным лесам.
Наконец Мэйр открыла глаза и возмущенно выдохнула.
Себастьян ушел сравнительно недалеко, всего на пару миль от дома. Дальше идти будто бы и не собирался, заинтересованно топчась вокруг жертвенного холма, где высилась громада Неметона. Куда он вскоре непременно сунется, что очевидно для всякого, кто знаком с лейернхартским бастардом хоть день… час… да нет, хватит и пяти минут, чтобы понять, какая перед тобой любопытная, упертая и педантичная сволочь.
— Это моя сволочь, — пробормотала Мэйр. — Тронешь — пущу на дрова.
В ответ от Неметона пошли волны насмешливой издёвки — мол, старые новости для всех, кроме тебя; вот какой глупый подменыш!
— Сам дурак.
Она переложила сверток в другую руку и неспешно побрела вглубь леса, глядя по сторонам и недовольно морща нос. Зеленовато-желтые кроны деревьев на фоне ярко-синего неба — красиво, да только всё не то. Осень Мэйр не особо нравилась, а зима и того меньше, даром что родилась в день солнцестояния. Холод она переносила с большим трудом. (Кровь демонов, будь она неладна…) Наверное, даже уехала бы куда-нибудь на южное побережье, не привяжи её к себе Неметон намертво — так, что даже в столице не пробыть больше пяти-шести дней кряду. Проведя в Иленгарде больше недели, Мэйр начинала чахнуть на глазах, а тысячелетнее дерево обижалось и принималось без разбору жрать людей. Тут уж не до собственных удобств: хочешь не хочешь, а привыкаешь к капризному и влажному морскому климату Синтара.
«Но, Бездна пожри, какая всё-таки гадость этот ваш холод!» — она поежилась и снова попытала счастья:
— Таэн’нэйерис! А ну, выходи, злобная ты лошадка!
Глава 30
Вздорный келпи терпеть не мог, когда его звали лошадью. Однако на провокацию не повелся; хотя Мэйр показалось, будто из чащи донеслось возмущенное фырканье.
— Тен-Тен, ну прости! Я была занята и не могла тебя навестить… ты же знаешь, двуногим человечкам приходится ходить на постылую работу и всё такое. И даже если я была вынуждена тратить время на кого-то другого, это не значит, что тебя теперь любят меньше… понимаешь?
Никакой реакции не последовало.
— Ты не можешь быть таким жестоким! Я же скучала по тебе, и я люблю тебя больше всех на свете, ты, наглая скоти… э-э-э… мой прекрасный Черный Шторм!
Черный Шторм — а именно так зовут Тен-Тена, «чернушку», в переводе на имперский — сохранил высокомерное молчание. В том, что эта копытная зараза материализовалась неподалеку и теперь злорадствует где-то в зарослях тёрна, Мэйр уже не сомневалась.
— Ну и пожалуйста, — с обидой проворчала она и отогнула бумагу на краешке свертка. — Мне больше достанется! А ты сиди без гостинца, глупый конь!
С гневным ржанием Тен-Тен соткался из воздуха и тени; выбивая копытами огромные комья земли, помчался к ней в вихре собственной длиннющей гривы — грозный, иссиня-черный, блестящий как воронье перо, с тремя изогнутыми серебристыми рогами во лбу. Вожделенный сверток у Мэйр вмиг отобрали, и за какой-то десяток секунд три фунта говядины были уничтожены. Вместе с бумажной оберткой.
— Ты не конь, — вздохнула Мэйр, скрестив руки на груди, — ты свинтус. Хоть бы спасибо сказал!
