— Ты с ума сошла, Жанна! — воскликнул маркиз, не отошедший еще от ванной, в которой она заставляла мыться весь дом. — Мало того, что ты устроила в доме общественную купальню, ты хочешь поставить всех на фехтовальную дорожку?
— Но тогда мне не нужно будет ездить к де Санду! Когда мне дадут патент, я смогу давать уроки в нашем доме.
— То есть, ты собираешься щупать этих твоих учеников прямо у меня под носом?
Генрих намекал на занятия с де Вансом, где Женьке приходилось поправлять его шаткие позиции, просто передвигая неуклюжее тело ученика руками.
Де Шале раскричался, но фехтовальщица продолжала настаивать. От ее реформ морщился и его батюшка. Принимая случившееся, как данность, он продолжал желать сыну другую жену и тоже с нетерпением ждал королевского приема, надеясь, что Людовик аннулирует этот безумный брак.
— Вы все еще не верите, что я люблю вашего сына? — спросила тестя фехтовальщица.
— Верю, но ваша любовь разжигает в нем страсти, а не несет покой.
— Разве любовь должна нести покой?
— Я боюсь, что вы оба сгорите в своих страстях, как еретики.
Во время одного из уроков игры на лютне к Элоизе приехала Виолетта. Женька встретилась с ними обеими на лестнице, когда собиралась уезжать.
— Добрый день, Лили, — усмехнулась покривившемуся лицу своей соперницы фехтовальщица. — Вы все еще считаете мое платье скучным? Или, может быть, снова хотите ударить меня ножиком для чинки перьев?.. Вижу, что хотите.
— Вам не следует так со мной разговаривать, госпожа де Бежар.
— Меня сейчас зовут не де Бежар.
— Ваше присутствие здесь в качестве маркизы де Шале незаконно. Король еще не признал ваш брак.
— Его признал Бог.
— Сомнительно, чтобы Бог был к вам расположен. Вы попираете его заповеди и занимаетесь не своим делом!
— Я думаю, что Бог мудрее вас, Лили, и принимает меня такой, какая я есть.
Виолетта хотела ответить, но Элоиза взяла ее за руку и потянула за собой.
— Идемте, Лили. Вы здесь не затем, чтобы разговаривать с временщицей. Его величество вряд ли потерпит такое со своим фаворитом.
Тем не менее, король не чинил никаких препятствий «незаконной паре». Это воодушевляло обоих, но и опасная неопределенность их положения тоже чувствовалась. Парижское общество оставалось настороженным. Те, с кем фаворит короля и фехтовальщица сталкивались на улице или в храме, куда де Шале иногда вывозил девушку к мессе, с ними практически не разговаривали, а только осторожно кланялись, да и то, главным образом, Генриху. В домах их не принимали, исключение составляли очень немногие.
— Вот сейчас-то я и выясню, кто мои настоящие друзья, — посмеивался маркиз.
Среди них, странным образом, оказался принц Конде. Возможно, королевская кровь боковой линии Бурбонов и особенность его положения при троне давали ему право более дерзкого жеста.
— Что вы делаете, сударыня? — с шуточным возмущением спросил он, принимая опальную пару у себя в доме.
— А что я делаю, ваше высочество? — не поняла фехтовальщица.
— Говорят, вы ездите к де Санду, надеваете штаны и занимаетесь позорным для дворянского звания учительством? Генрих, как вы терпите это? Над вами скоро будет смеяться весь Париж!
— Я и сам люблю повеселиться, ваше высочество.
— О, вам всегда льстило быть в центре внимания! Я, знаете, тоже не против побузить, но все-таки посоветовал бы вашей прекрасной женушке бросить эти игры с общественным мнением. До приема короля ей следует быть послушной.
— Если она станет таковой, я разлюблю ее.
— Тогда пусть на время сделает вид таковой, как это делаю я, — со смехом посоветовал Конде. — А вы, милый де Шале, бросьте! Умирать от любви фавориту короля не идет! Нас ждут великие дела! Оставьте эту меланхолию!
— Я не умираю, вам показалось, — сказал Генрих и тоже засмеялся, но слегка надтреснутым смехом.
Не отказала в приеме и Клементина де Лавуа. Женька сама уже давно хотела съездить к ней и узнать, как поживает Валери. Девочка была счастлива своим положением в знатном доме, где приобрела характерный для служанки знатной дамы лоск и некоторую надменность. Эта подчеркнутая надменность, очень похожая на разбухшее самомнение Эжена, Женьку несколько смутила, но Клементина девочкой была довольна.
— Я уже выезжала с ней в салон Рамбуйе. Все подумали, что Валери моя родственница. Вы знаете, я в шутку посадила ее за шахматы, так она выиграла партию у Вуатюра.
— Что тут странного? — пожал плечами де Шале. — Девочка, которая умеет считать с детства, конечно, должна выиграть партию у поэта.
— Нет-нет, Валери прелестна! Я хочу нанять учителей, чтобы поучили ее языкам и изящным наукам, а вот вам я бы предложила, не дожидаясь приема, ехать на Луару, — посоветовала молодая госпожа де Лавуа.
— Вы думаете, что король не простит нас? — спросила фехтовальщица.
— Думаю. Вчера я была в Лувре и видела его лицо.
— А что с его лицом?
— Оно выглядело, как у больного язвой.
— Но, может быть, он действительно болен.
— Да, если считать, что язва — это вы, Жанна.
Генрих посмеялся и сказал, что Клементина преувеличивает, так как он ничего такого не заметил.
— А я чаще бываю в Лувре, сударыня.
