– Не согласен, – неожиданно окреп голос Роммеля, – быть личным врагом фюрера – ещё не значит быть врагом рейха.
– Разве не фюрер создал этот рейх?
– Его создавали многие люди, пусть даже и во главе с фюрером. – И Бургдорф заметил, как лицо «героя Африки» неожиданно превратилось в одну из ритуальных африканских масок, в которой отпечатался яростный гнев, замешанный на фанатичной ненависти и презрении. – Любить фюрера и любить рейх – не одно и то же, Бургдорф. И вы как адъютант Гитлера знаете это лучше меня, фронтовика.
Бургдорф раздраженно покачал головой. Он отказывался понимать Роммеля. Ведь всё ясно; к чему все эти бесконечные философствования и словоизлияния?
– Я прибыл сюда не для того, чтобы вести с вами политические диспуты, фельдмаршал Роммель. Постулаты философии меня тоже никогда не интересовали.
– Вам вообще не стоило прибывать сюда.
– Это не вам решать, Роммель. Фюрер предлагает вам выбор: позорный суд со всеми возможными изощрениями, на которые только способен председатель Народного суда Фрейслер, и с крючьями Плетцензее…
– На какие только способен… – прохрипел Роммель. Он видел хронику, родившуюся в стенах тюрьмы Плетцензее и запечатлевшую все детали повешения первых двенадцати осуждённых заговорщиков, в том числе фельдмаршала Витцлебена, поэтому прекрасно понимал, о чём идет речь.
– Так вот, фюрер предлагает вам выбор: позорный суд, после которого ваша семья превратится в семью предателя рейха, или вполне достойный выход из ловушки, в которую вы сами себя загнали, оказавшись в лагере заговорщиков. Фюрер гарантирует, что это будет по-настоящему достойный выход, с сохранением имени, чина, наград и заслуг, воинской чести и места в истории Германии. Прежде всего – в её военной истории. Так чего вы еще требуете от нас, Роммель? Что вы ещё вправе требовать от фюрера?
Рассвет застал «Мавританию» восточнее Скалы Любви, в горловине залива. Перебазировавшись с пулемётом на капитанский мостик, Скорцени продолжал короткими очередями «огрызаться» после каждого выстрела, доносившегося с поросших кустарником склонов. Время от времени бралась за оружие и Мария-Виктория, однако партизаны стреляли всё реже: то ли гибли, то ли уходили, а может, просто кончались патроны.
– Эй, штурмбаннфюрер, не пора ли нам завершать это сафари? – вновь выглянул из машинного отделения Джон Шеридан. Рана его оказалась пустяковой царапиной, ногу он перевязал и теперь во всю старался бодриться. – Совершенно ясно, что на этой охоте трофеи достанутся другим. Дичь – вон она, благополучно уходит.
На его слова Скорцени не отреагировал. Заметив на оголённом участке возвышенности фигуру человека, карабкавшегося к хребту, он прошёлся по нему несколькими короткими очередями и, лишь увидев, как партизан рухнул на спину, и, раскинув руки, начал съезжать вниз, прекратил стрельбу.
– Ну, всё, флотоводцы, угомонились? – вновь подал голос Морской Пехотинец. Заглянув вниз, Скорцени увидел, что он стоит с винтовкой на плече, придерживаясь рукой за стенку каюты. Другой рукой он сжимал раненую ногу. – Может, прикажете уводить крейсер из этого Пирл-Харбора?
– Что-то я не чувствую фронтовой злости, сержант, – ответил Скорцени. – Понимаю: там, на склонах, ваши союзники, дьявол меня расстреляй, поскольку воюют против германцев.
– Плохо же вы разбираетесь в том, что здесь происходит, штурмбаннфюрер. Мы имеем дело с партизанами из итальянского Сопротивления, то есть с коммунистами. Готов перегрызть себе горло, что сейчас мы перестреливались с карабинерами полковника Вальтера Аудизио, выступающего под кличкой «Валерио[28]».
– Валерио говорите? Кое-что слышал о нём. Почему бы вам, синьора Сардони, не пригласить его на виллу.
– К следующему вашему визиту. Кстати, у них здесь уже Сталин свой объявился, некий Луиджи Лонго. Чем ближе к Берлину части Красной армии, тем гарибальдийцы становятся назойливее и наглее.
– Ничего, через месяц-другой мы их успокоим, – убежденно молвил Отто.
– Сомневаюсь, – проворчал Морской Пехотинец. – Если вам угодно выслушать личное мнение сержанта морской пехоты, то мне сдаётся, что расправляться с ними уже придется ребятам с американских военных баз, причем после нашей полной оккупации Италии. Однако я заговорился. Синьора княгиня, прикажите увести яхту из-под обстрела, у неё пробоина чуть выше ватерлинии. При малейшей волне появится течь.
– Тогда чего вы ждёте? Пока потерпим кораблекрушение? – спокойно поинтересовалась Мария-Виктория, всё ещё осматривая склон через оптику прицела. Она и в самом деле вела себя как заядлый добытчик дичи, которого пытаются увести с охоты в самый её разгар. – К тому же нас заждались на вилле.
Словно бы подтверждая её слова, с берега крикнули в рупор:
– Княгиня, это я, Кальваччо! Вы слышите меня?! У вас всё в порядке?!
Мария-Виктория вошла в капитанскую рубку и из-за двери, тоже в рупор, ответила:
– Мы идем к вилле!
– У нас здесь подкрепление. Ждём вас!
– Все наши целы?
– Где-то исчез француз Матье, кажется, увлекся погоней.
