— Ты заткнись. Он человек, а не воз. И если не хочешь тащить его на телеге в могилу — отойди!
Купец замер.
Мы дали больному тёплое питьё. Сделал компресс с горчицей и спиртом — замену грелке. Слуга задыхался, но постепенно лицо наливалось цветом. Он вытер лоб и пробормотал:
— Уже… не так жжёт.
Я сел рядом.
— Послушай. Сейчас ты жив. Но если встанешь — можешь умереть. Сердце твоё — как потрескавшийся бочонок. Шевельнёшься — треснет. Понял?
Он кивнул. Купец — тоже.
— Неделю — лежать. Ни дел, ни телег, ни сумок.
Купец выдохнул:
— Ну… спас ты его, значит?
— Пока да. А дальше — как сам поймёт. И ты.
Я вытер лоб. Катя подала кружку.
Я сделал глоток и впервые за день почувствовал себя живым.
Вечером мы снова собрались у стены будущей лечебницы.
Пока костёр трещал и гонял искры в сумерках, я смотрел на учеников — усталых, замотанных, но внимательных. Катя сидела с блокнотом, уже почти не краснела от команд. Парень, которого я называл просто Пашкой, точил нож. Остальные — ели, прислушиваясь, не нарушая тишину.
— Сегодня, — начал я, — вы не просто помогли. Вы спасли. И не по учебнику, а по-настоящему. В грязи, в жаре, без удобств.
— Мы ведь не врачи… — пробормотал кто-то.
— А кто такие врачи? Те, кто диплом имеет? Или те, кто держит руку на ране, когда все бегут?
— Сегодня вы ими были. Каждый из вас.
Я взглянул на свой старый блокнот. В голове мелькнули: тёплый компресс, старая настойка, ручной массаж сердца, сыпь у девочки, вонючие ботинки стражника…
Какая же это к чертям эпоха.
Но именно в ней — я, мои ученики и… надежда.
Я записал:
День 83. Вечер.
Три пациента — трое живы.
Ученики — растут. Не по годам, а по часам.
Материалы — почти ноль.
Но руки и голова — пока есть.
Начинает рождаться система.
Если ещё неделя пройдёт без потерь — поднимем первые стены.
А если нет — всё равно поднимем. Потому что нам деваться некуда.
Здесь — теперь мой мир.
Бревна легли ровно.
Плотники, ворча и плюясь в сторону дождевых туч, выстраивали стены будущей лечебницы. Первый сруб уже стоял — пока без крыши, но с будущим.
Я с учениками таскал доски, мешал глину, объяснял устройство печки.
Никто не жаловался.
Каждый знал: строим не дом — строим спасение.
Учеба шла, как могла.
Я вел занятия в тени ближайшего дерева.
Рисовал на дощечке органы. Показывал на себе, как найти пульс, как оценить дыхание.
Ученики уже различали жар, ломоту, судороги, отравление, даже пару раз «нащупали» аппендицит.
Я начал составлять первую таблицу симптомов и решений — не академично, но понятно:
«Горит лоб — остуди»,
«Дрожит — согрей»,
«Не дышит — бей в грудь, кричи в ухо и молись».
Пациентов стало больше.
Вести пошли по городу:
«Тот самый лекарь, что с войны вернулся — и лечит. Почти даром. Не травит. Даже душу не требует».
Каждый день приводили:
— молодого плотника с вывихнутым плечом;
— беременную с отёками и страхом;
— мальчика с нагноением от старой занозы.
Работали по очереди. Ученики менялись. Катя уже накладывала повязки лучше половины сельских бабок. Пашка — сам вываривал бинты.
А потом случилось то, что я ждал.
На третий день к забору подъехал мужчина в тёмной рясе.
С ним — двое. Один с книгой, другой с недобрым взглядом.
Я вышел сам.
— Здрав будь, лекарь, — сказал он, не спеша. — Слышим, строишь ты здесь… храм свой. Из тряпок да костей.
Я усмехнулся:
— Не храм. Дом. Дом, где люди не умирают, когда можно жить.
— А кто решает, когда можно? Ты? Или Господь?
Я понял, к чему клонит.
— Я не заменяю Бога. Я просто… не хочу отдавать Ему тех, кто ещё может остаться.
Он прищурился.
— Поговорим ещё, Дмитрий. Время — покажет, кто прав.
Они уехали.
Оставив после себя пыль, крест и сомнение.
Вечером мы собрались в полутёмной избушке — в том, что уже можно было назвать «учебной комнатой».
Пахло свежей глиной, дымом и старой тканью.
Уставшие лица. Честные. Молодые. Глупые. Храбрые.
Я встал у очага и сказал без прелюдий:
— Сегодня у нас были гости. Не пациенты. Люди из церкви.
Некоторые переглянулись. Кто-то напрягся.
Катя сжала ладони.
— Пока они просто наблюдают, — продолжил я. — Но завтра могут вмешаться.
— Поэтому с этого дня — порядок, чистота, тишина.
— Никаких «тайных исцелений», никаких споров со старыми бабками.
— Мы лечим — по знанию, по разуму, по совести. Без криков, без колдовства.
Я обвёл их взглядом:
— Если кто-то хочет отойти — не держу. Будет только тяжелее. А защита от тех, кто видит в нас угрозу, — это дисциплина.
— Четкость. Безупречность. И дело, за которое не стыдно.
Пашка встал первым.
— Я не уйду. Лучше отрублю себе палец, чем брошу это.
Катя кивнула:
— Если мы не останемся… то кто тогда? Кто вытащит из лужи больного, если не мы?
Один за другим — все остались.
Я почувствовал, как внутри на секунду стало тепло.
Они стали — моими. Не просто учениками. Командой.
Прошла ещё пара дней. Я только начал настраиваться на рутину — осмотры, лекции, стройка — как в лечебницу ворвались мальчишка и мужик в потёртом кафтане, оба запыхавшиеся, лица тревожные.
— Там! В Песчаной слободе! Люди слегли — горят, бредят, воняет! У одного уже кожа с пятенами… баба умерла, как собака! Помоги!
Я сразу понял — речь о чём-то опасном. Очень.
