— Это он, — подтвердил я. — Пенициллин. Настоящий.
Но радость длилась недолго.
Другой больной — с похожей язвой, на которую я тоже нанёс вытяжку — начал задыхаться. Появилась сыпь, отёк лица.
— Всё! Убьёт его! — заорал мужик, державший больного за плечи.
Я сразу понял — аллергическая реакция. Анафилаксия. Возможно, плесень была другого вида. Возможно — концентрация выше.
Я влил ему отвар со зверобоем, дал антиспазматик, зажал нос и щёки холодным уксусным компрессом.
Пронесло. Жив. Но едва не умер.
Вечером я сел над тетрадкой. Рядом лежала пробирка с плесенью и сухой хлеб в тряпочке.
Запись:
День 96.
Пенициллин работает. Но опасен. Аллергия — реальна.
Нужны дозировка, стандарт, сорт. А у меня нет ни лаборатории, ни условий.
Буду отбирать только ту культуру, что выросла на вчерашнем хлебе.
Пока — вручную. Риском. Интуицией.
Вечером мы снова сидели у печи. Я, Катя, Пашка и ещё трое новых учеников — они пришли недавно, после эпидемии. Один бывший писец, один юноша из семьи кожевенников и девчонка, которой ещё не было пятнадцати, но она запоминала каждое слово, как заклинание.
На столе — тетрадь, два горшка с плесенью, и склянка с вытяжкой, из-за которой чуть не погиб человек.
Я не ел. Не мог. В голове стучало: имею ли я право рисковать людьми, если сам до конца не понимаю, что держу в руках?
Катя нарушила молчание первой.
— Мы можем остановиться. Пока никто не умер. Можно оставить только настойки. Проверенные. Травы.
— А те, кого это не спасёт? — тихо спросил Пашка. — От трав уже три умерли за эти недели. Пенициллин хоть кому-то помог.
— Но и чуть не убил, — возразила Катя.
— Всё, что лечит — может убить, — отозвался я. — Даже вода, если не вовремя. Даже вера, если слепо. Даже доброта, если не к месту.
Они замолчали.
Я продолжил:
— Мы не остановим смерть. Но можем выбрать, когда и как мы с ней встретимся. Если у меня в руках есть шанс… хоть капля… я буду использовать её. До последнего.
— А если снова кто-то умрёт? — спросила девчонка, тихо, но прямо.
Я посмотрел на неё долго.
— Тогда это будет моя ответственность. И только моя.
После ужина я остался у очага один.
Достал свою тетрадь, зажёг лучину и написал:
День 96. Вечер.
Дальше идти страшно. Но стоять — преступление.
Продолжаю отбор. Начинаю систематизировать культуры.
Те, кто со мной — должны понимать: на нас кровь, но и надежда.
Я как раз сидел у печи, просматривая записи о вытяжках из грибов, когда в дверь постучали.
Трижды. Твёрдо, не как пациент или деревенский.
Я сразу понял — официально.
На пороге стоял вестовой в простой, но добротной одежде, с сургучной печатью в руках.
— Дмитрий, лекарь? — спросил он, не оглядываясь.
— Я.
— От власти. Велено передать письмо. Из Новгорода. От самого дьяка приказного, от имени старших.
Он протянул запечатанный свиток. Поклонился — и ушёл, не сказав ни слова больше.
Я остался на пороге, сгорбившись над красной печатью.
Письмо было коротким. Почерк — строгий, деловой, ровный.
«Дмитрию, врачу, известному своими трудами в северной земле.
До нас дошли сведения о твоей деятельности, построенной на новых и, быть может, полезных основаниях.
Однако вызваны и тревоги, ибо необычайность методов требует осторожности.
Мы наблюдаем. Мы взвешиваем. Мы советуем действовать с рассудительностью и умеренностью.
Если воля твоя не изменится, готовься к встрече. Возможно, вскоре будет дано повеление явиться в Великий город для доклада.»
Я перечитал трижды.
И каждая строка резала не меньше, чем нож хирурга по живому.
Это было не только предупреждение. Это было — приглашение. Или ловушка. Или и то, и другое.
Я показал письмо только Кате и Пашке.
— Что будешь делать? — спросила она.
— Пока — ничего. Продолжу. Но теперь я точно знаю: нас не только видят…
Нас оценивают.
Запись в тетрадь:
День 99.
Пришёл гонец. Письмо — из центра. Власть — замечает.
Значит, делаем не зря.
Но с этого дня — каждый шаг, как по стеклу.
Каждый успех — не только помощь, но и вызов.
Приняли бой? Значит, идём до конца.
Населённый пункт, где мы поставили лечебницу, назывался Неревская слобода — один из окраинных районов Новгорода, ближе к земляному валу. Место было бойкое: тут и торговцы с телегами, и ремесленники, и нищие, и люди, сбежавшие от барщины.
Сначала к нам относились с недоверием. Некоторые называли нас чародеями, другие — "сумасшедшими травниками", третьи шептались, что Дмитрий «не отсюда, и не совсем человек».
Но после эпидемии и спасённых жизней слухи начали меняться.
— Лекарь — страшный, но добрый.
— Учеников держит в строгости, но и сам не гнушается грязь убирать.
— Лечат быстро. Без молитв, зато с толком.
— А лекарства у них — хоть и горькие, да живительные.
Теперь к нам приходили со всех концов слободы: старики с язвами, бабы с детьми, калеки, торговцы с нарывами на ногах, и даже один писарь, страдавший от геморроя — пришёл ночью, под капюшоном, красный как рак.
Но были и те, кому мы мешали.
— «Бабы перестали зелья у меня покупать!» — злилась одна старуха.
— «Он отнимает у нас хлеб», — шептали городские цирюльники.
— «Если он прав — выходит, мы жили во тьме?» — говорил один купец.
