— А у нас сын был. Молоденький. Офицер! — рассказала старушка. — Погиб как-то странно в чужой стороне, — она достала беленький платочек и промокнула кукольные глаза. — Давно уже. Нормального роста, даже выше вас, женатый. А внуков не успел…
Абрам вопросительно уставился на них:
— Разве у лилипутов бывают дети?!!
— Мы не лилипуты! — мальчишечьим злым голосом выкрикнул старичок. — Мы маленькие люди! Не гномы, не мальчики-с-пальчики, не смурфики! Просто маленькие люди!
— Миль пардон! — извинился Абрам.
— Маленькие люди!.. — поддержала мужа старушка. — И не изъясняйтесь дурными фразами, неуместными в этом доме! По-французски он! Скажите еще «данке-шманке-обниманке»! Француз!..
— Простите, — покраснел Фельдман. И что он так к этим людям? Вероятно, произошедшее двумя днями ранее напугало его так сильно — столько могущественных мира сего — а здесь два пожилых ребенка и мясо. Как будто расслабился он, избежал нехорошего. — Еще раз простите…
— Говорите по-французски? — спросил хозяин.
— Да, — признался Абрам Моисеевич.
— Видишь, Лара, человек просто говорит по-французски. Ничего дурного он сказать не думал. Он извинился на французском. Ты просто на нервах. Дать тебе валокордин?
— Не надо, Феликс! Все со мной будет хорошо. Сашу вдруг вспомнила…
Хозяева развели самовар с шишечками, поставили на стол простенькое печенье и пакетики с заменителями сахара.
Когда они уходили из труппы им вскладчину подарили целую коробку с такими пакетиками. К неоплачиваемой пенсии. С настоящим сахаром в мире обстояло совсем плохо. А директор Лазарь Лазерсон от лирических чувств отдал семье лилипутов миниатюрный мотоцикл с коляской — собственность цирка, — на котором они выступали семейным номером… На нем и ездили цирковые пенсионеры по сию пору, добывая пропитание на небольших местных ярмарках. Жонглировали кеглями и кольцами, смешили, изображая детей, ходили на руках и все такое, чему были обучены. У них имелись даже собственные плакаты, отпечатанные типографским способом, на которых по-польски было напечатано разноцветными буквами, что семья маленьких людей Бычковых развлекает польских детишек и их родителей.
— Непростая жизнь! — посетовал Фельдман, зевая в ладошку и сдерживая организм, чтобы не заснуть.
— Если ночевать останетесь, — прикинула Лара, — то за все про все… Тогда с вас тысяча пятьсот злотых!
Абрам тотчас расхотел спать. Думал, что маленькая старушка шутит, но у старика в маленьком кулачке был зажат маленький пистолетик, глядящий дулом прямо в левый глаз гостю.
— Бутафорский?
Феликс выстрелил в потолок. Сверху посыпалась щепа.
Последний раз Абрам Фельдман видел живые деньги много лет назад. И то пару мелких купюр. Он судорожно думал, как выпутаться из такой неожиданной ситуации. Еще он понял, что мир стал таким странным, перемешанным во всех смыслах. Страны перемешались с их границами, а особенно внутреннее устройство людей перестало прогнозироваться. Нет более понятия «хороший человек», как нет и «плохой». Нет границ четких между добром и злом. Добро покрывает зло как копировальная бумага. Пишешь доброе — а на конце все превращается в зло. И лилипуты тому пример. Накормили, рассказали о самом сокровенном — а сейчас, если он не расплатится, застрелят его, а потом, не дай Господь, да прибудет с Ним благость всего созданного, съедят кошерное тело еврея. Хотя какое оно кошерное, когда сей час не кошерной убоины наелся, а два дня назад… Он щелкнул замками и открыл саквояж. Сверху постиранных вещей лежал конверт, от которого исходил едва слышный запах клубного парфюма. Абрам приоткрыл бумажный козырек и увидел в нем купюры… Так вот что имел в виду человек, провожающий его из клуба Янека Каминского. Гонорар! Он сказал: «Гонорар»!
— Давайте все, что есть! — потряс пистолетом Феликс.
— Деньги? — уточнил Абрам.
— Есть что-то еще?
— Есть. Одежда, цицит, тфилин, личные штучки. Все белье стираное. Вы просили полторы тысячи злотых, они у меня есть. — Фельдман отсчитал из конверта сумму, не доставая его из саквояжа, и протянул купюры Ларе. Она ловко их проверила крохотными пальчиками с аккуратно подстриженными ноготками, и по ее глазам было видно, что она желает отобрать все, но пока еще не решилась окончательно на грабеж. — А вы сами в кого верите?
— Ни в кого, — отозвался Феликс, все еще уверенно сжимая рукоять пистолета.
— А что про Христа спрашивали?
— Для разговора…
— Значит, не верите в Него?
— Ни в кого! — подтвердила Лара.
— Значит, ваш сын Саша… Э-э-э… Бычков, правильно? Так получается, что сынок ваш сейчас нигде. Не встретитесь вы с ним никогда. Получается, что смысла в жизни нет, что не существует Всевышнего, который подарил вам, лилипутам, нормальное человеческое дитя!..
— Маленькие люди! — вскричал Феликс, но сейчас его рука с оружием, то ли от усталости, то ли от горькой жизни маленького человека, то ли еще отчего, бессильно опустилась под стол. — Маленькие…