— Стипендия-то небольшая, — корила баба с малиновым лицом. — Семьсот долларов. Мальчику одеться надо, кушать витамины, девушку развлекать, а то глядите какой прыщавый! Не щедрые вы, жиды! — она оглянулась. — И этот, внучек ваш… Дрова надо мельче колоть! У нас не баня городская: печь небольшая, чтобы деревья туда целиком впихивать…
— А что у вас с лицом, пани? — полюбопытствовал Эли.
— А что с ним? — удивилась баба, пока ее сын Франчишек пытался встать перед Вольпертом на колени.
— Красное у вас лицо!
— Так я его малиной натерла. Столько уродилось ее в этом году! Страшно подумать! — и к сыну оборотилась: — Грех перед жидом на коленях ползать! Встань, говорю, встань!
— А зачем вы малиной лицо измазали?
Она свысока улыбнулась неразумному нехристю.
— Для красоты, — ответила. — Маска натуральная…
Их не пригласили в дом, не предложили воды напиться — и они пошли своей дорогой дальше по улочкам Бляйвица.
— Не понимаю я вас, — признался Фельдман.
— Что именно? — спросил Вольперт.
— То мне кажется, что вы над верой насмехаетесь, а потом думаю, что вы часть нашей веры…
— Тебе надо жениться!
— И я так считаю, — согласился Абрам. — Но не все наши желания исполняются…
Сзади крадущейся походкой к Фельдману подобрался охранник и сноровисто вколол ему в шею какой-то препарат, отчего у Моисеича тут же подкосились ноги, и он потерял сознание. Подъехал лимузин, в него погрузили бесчувственного еврея, и лимузин тотчас отъехал.
А Эли продолжал гулять по Бляйвицу, дыша пронзительно чистым воздухом. Его легкие сегодня работали отлично, и большая часть кислорода попадала в кровь, отчего щеки старика зарумянились. Со стороны ему никак нельзя было дать больше восьмидесяти лет.
«Скоро умру, — с печальной радостью подумал Эли. — Совсем скоро».
Подъехал другой лимузин, в него сел сам Эли и направился в Кшиштоф.
В Кшиштофе Эли пообедал, а во время кофе к нему присоединился Олег Протасов, русский, у которого перепутались времена жизни. Не времена года, не сезоны, а именно времена жизни.
— Вы понимаете, что никакой сделки не будет? — спросил Вольперт.
— Конечно.
— Зачем вы приехали?
— Вы хотели меня видеть.
— У вас же нет личного самолета, и вы не арендуете джеты для перемещений?
— Нет.
— Ваш конь сильно постарел. Учитесь жалеть.
— Откуда вы знаете про коня? — удивился Протасов.
— Не важно.
— Что же еще?
— Зачем вы наращиваете капиталы? Золото, попытка продажи меда…
— Ваши капиталы также отнюдь не скромны.
— Верно. И все же?
— Я солдат… У меня солдатский мозг… Я подчиняюсь тем, кому присягнул… Мне захотелось совершить нечто из другой сферы. — Протасов взял со стола маленькую мятную конфетку и положил в рот. — Я давно пытаюсь делать что-то мирное. Но у меня мало что получается, признаться.
— Да, я знаю. Вы строите с якудзой поезда для Кыргызстана.
— На вас работает Моссад?
— Допустим, не на меня, а вместе со мной… А вы не скажете, зачем нужна между Бишкеком и Кора-Болта скоростная железная дорога?
— Лучше, когда она новая, чем старая допотопная…
— Лучше… Но в допотопной стране не со скоростных дорог начинают экономическое становление.
— С чего же? — Мятная конфетка прилипла во рту к правой щеке, и Протасов пытался сдвинуть ее языком. — Поезда кажутся мне хорошим символом. Символом объединения людей.
— Любые дороги лишь соединяют людей на вокзалах или в продуктовых магазинах. Волею случая, случайных людей. Поезд не идея, а просто транспорт.
— Что же объединяет людей?
— Закон, — ответил Эли. — Если вы про глобальное объединение людей спрашиваете. — Пчел, как я понимаю, вы не собирались продавать?
— Как можно в глобальном смысле, — передразнил старика Протасов, — продать пчел? Можно переманить их к на свою пасеку, несколько семей. А так пчелы твари неразумные, летят куда им вздумается.
— Так зачем же вы участвуете в пчелином деле?
— Просто хотел, чтобы этот мир жил.
Эли сделал глоток остывшего кофе:
— Зачем вам жизнь целого мира?
— Мне она не нужна. Но моему сыну…
— У вас ведь нет сына?
— Он будет. И он не будет военным.
— Почему у вас до сих пор нет детей?
— Они будут.
— У Сары, жены Авраама… Знаете, кто это?
— Не имею понятия…
— Не имеет значения. Так вот, ей было девяносто лет, когда она родила. А мужу ее, Аврааму, исполнилось сто лет. Говорят, что у Сары не было первичных половых признаков, и она, по сути вещей, не могла родить. Об этом Авраам пытался говорить с Богом, спорил, но Сара родила сына, помолодев до детородного возраста.
— Я не верю в Бога.
— И Авраам, наверное, не верил. Когда родился сын, тогда он поверил.
— У меня пока не родился.
— И я вовсе не про религию. Я про вашу жену, Ольгу.
Протасов заметно побледнел и, чтобы скрыть это, обратился к официанту, попросив черного чаю и дольку лимона.
— И что же моя жена?
— Вы же не первый ее муж?
— Мне очень не нравится, когда обо мне столько знают. И таких откровений от меня ждут.
— Я искал о вас информацию не для деструктивного подхода, а как раз для конструктивного. Есть то, что мешает в текущее время родить вам сына.
— Что же это?