— Линейка. — Эли встал из-за стола. — К сожалению, мне нужно идти. До свидания… — В дверях старик обернулся. — Да, кстати, может быть, вам это будет интересно. Ваш отец еще жив… Даже у измерительной линейки два конца
Протасов досасывал конфетку и думал, зачем он приехал в Кшиштоф и зачем встречался с этим малоприятным стариком… Он представил себе Умея, который пока еще чувствует себя королем мира… И зачем еврей сказал ему про отца… В сердце что-то защемило, потом заныло… Он с трудом дождался вечера и, оседлав Конька, полетел домой, в свое детство. Полет оказался долгим, дул встречный ветер, и Протасов все поглаживал Конька по разметавшейся гриве, гладил ему уши, а потом дал ему сгрызть яблоко.
Он долго звонил в дверь квартиры, в которой когда-то жил. Открылась лишь соседняя дверь, из которой выглянул щуплый мужичок с крошечным носом и долго рассматривал пришедшего.
— Там никого нет, — сообщил мужичок.
— Мне сказали, что мой отец еще жив… И я…
— Протасов, ты?! — обалдел сосед.
— Лелик?! — обалдел Протасов.
Они обнялись, так как учились в одной школе, в одном классе, да еще и жили в квартирах рядом.
— Откуда ты?
— С войны.
— С какой?
— Я все время на войне.
— А чего мы стоим? Давай ко мне. Люська мигом на стол соберет. Водки литр есть! Помнишь Люську?.. Ну она в параллельном училась?
Из соседской двери высунула голову женщина в бигуди, в прозрачном пеньюаре из синтетической ткани, которая то и дело стреляла статическим электричеством. Под пеньюаром виднелось нижнее белье из восьмидесятых.
— Это кто? — басовито поинтересовалась Люська.
— Не узнаешь, что ли? — заулыбался Лелик, сверкнув золотыми коронками.
— Не.
— Протасов! Ну? Вспоминай! Со мной в классе учился…
— Не помню, — призналась Люська. — Заходите…
Они пили водку, закусывая квашеной капустой и плавленными сырками, болтали ни о чем, пили за огромную страну, от которой осталось тьфу. Вспоминая учителей, какие-то мальчишеские проделки, а потом Лелик неожиданно сказал, что Люська через три недели после свадьбы попала под автобус, мозги из головы вылетели, их обратно засунули, но с тех пор ей кажется, что она живет в восьмидесятых. И ему это нравится. Останавливает время. Хорошо, что автобус не остановился. И так странно, что она не помнит Протасова.
— А батя твой — в доме для престарелых. Ну знаешь, там, на Лущевке.
— Знаю, — ответил Протасов. — Пойду навещу!
— Ты потом давай опять к нам. Я рыбы пожарю… Ты вообще надолго?
— Как сложится…
Прежде чем подняться ко входу дома для престарелых, Протасов достал из нагрудного кармана кусочек бархатной ткани с завернутой в ней Звездой Героя России и пристегнул награду на лацкан пиджака.
Его провели к палате номер восемнадцать, и санитар громко крикнул:
— Протасов! К тебе! — Герою пояснил: — Все глухие…
В палате, густо пахнущей мочой, находились человек семь стариков. Он долго не мог распознать отца, пока санитар не указал на такого худого человека словно из концлагеря — все кости наружу, обритая голова трясется, а глаза почти прозрачные, будто выгорели на солнце. Отец сидел на пружинной кровати, лишь в верхней части пижамы, остальное было голым, с прошлым богатством напоказ. На обшарпанной тумбочке стояла эмалированная кружка с желтой жидкостью.
Протасов сел на койку рядом:
— Бать… Бать, это я… твой сын, Олег.
Откуда-то раздался голос санитара.
— Он не слышит… Протасов! — заорал медбрат. — К тебе сын приехал! Он сидит сейчас рядом! И допивай кисель!
— Пошел на хер! — обернулся на громовой голос посетитель.
Он долго всматривался в глаза отца, но тот либо не понимал, что происходит, либо вид делал. Протасов хотел было уже уходить, коснулся трясущейся ладони когда-то бравого прапорщика, как вдруг отец встрепенулся и потянул к сыну правую руку. Дотянувшись до Звезды Героя, он ощупал ее, и из глаз у него покатились слезы. Протасов обнял голову отца и гладил ее мягкий редкий ежик.
— Батя мой, батя… — он плакал не стесняясь, словно умел это делать, будто вернулся в прошлое… — Батя…
А потом Протасов-старший резко дернул костистыми пальцами и, оторвав Звезду Героя, бросил ее о стену…
— Пошел на хер! — четко произнес старик, отвернулся от сына, взял кружку и допил кисель.
Вечером Протасов полетел к Ольге.
Он оставил Конька на сеновале и поспешил к ней.
Открыл дверь их дома и вошел хозяином.
Она спала… Спасла в объятиях Саши. Лейтенантский китель висел тут же, на стуле. Рядом с супружеской кроватью стояла еще одна — детская.
Саша проснулся.
— Ты чего, обалдел?! — в белой облегающей майке, он сел в кровати и смотрел удивленно. — Пьяный?
Протасов глядел на идиллию как на картинку, нарисованную плохим художником, и только моргал.
— Протасов, ты лунатик?
Она тоже проснулась, смотрела без страха. Он чувствовал ее запах.
Он сделал вид, что очнулся, заморгал еще чаще.
— Прости… Простите! — и попятился спиной вон.
На сеновале он дважды ударил Конька ногой в живот:
— Старый осел!
Конек охнул, шумно задышал, а потом в голове Протасова, словно на школьной доске, появилась надпись «Я конь».