— Жениться вам надо, мой дорогой! — нежно указывал в Михайловске Исаак Исаакович Блюмин, последний друг-еврей. — Зайдите-ка вы рав Фельдман к Фире, к Эсфирь Михайловне на дом, которая в Кшиштофе проживает — ну вы знаете ее сами, полистайте альбомчики, там многие девы с фотографий залюбуются вашими глазами и захотят с вами под ручку стоять под Хупой[1]. А там — девчонки и мальчишки, а также их родители!..
— Так вы что, ребе, и пионером были?
— Что вы, уважаемый Абрам Моисеевич! Просто был грех, сбегал со школы в кино, чтобы посмотреть киножурнал «Хочу все знать». Там, знаете ли, детям про науку доступно. Очень я хотел быть конструктором батискафов, чтобы самому поглазеть на дно морское.
— Лучше все же глядеть в небо! — поддерживал беседу Фельдман. — Вверх!
— Это точно! Смотрите в небо, — подтвердил рав Блюмин. — И зайдите в Кшиштофе к Фире. К Фире!
Сколько раз он ни был у свахи, сколь часто ни перелистовал ламинированные страницы с фотографиями еврейских невест, какие красавицы ни были в том альбоме, какие наследницы несметных состояний ни взирали на него — сердце соискателя ни разу не дрогнуло, а во рту не пересохло…
— Экий вы, разборчивый! — серчала Эсфирь Михайловна. — Уже сороковой год вам, а все плюете в штаны. Фу!
От такой прямоты Абрам Моисеевич краснел ушами. Думал, расплавятся от стыда и стекут его уши прямо тут на паркетные полы воском… Он разводил руками: мол, никто его не влечет со страниц альбома еврейской свахи.
— Во так, — только что и смог выговорить смущенный Абрам.
— Есть у меня секретный альбомчик, — заговорщицки прищурилась Эсфирь Михайловна, — который я редко кому показываю. — И так она посмотрела на Фельдмана, что он испугался увидеть в нем не невест, а женихов.
— Охохох! — воскликнул Абрам Моисеевич, глянув на первый разворот. — Эхехех!
Таких толстых, жирнющих женщин в таком количестве он никогда не наблюдал. Также не ведал он о существовании усатых и бровастых, бородавочных и худых, как сосновая щепа, особей. Неосознанно искривился лицом, будто лимона пожевал.
— Поняла-поняла! — захлопнула секретный альбомчик Эсфирь Михайловна. — Поняла хорошо, что вы не из таких любителей! Выросли в моих глазах… на миллиметр!
Здесь, во спасение, отбили полдень фельдмановские часы, Моисеич сослался на неотложное, заспешил к выходу, но, суетясь, полой сюртука задел некую книжицу, которая, упав с вольтеровского столика, раскрылась своей тайной, оказавшись вовсе не книгой, а маленьким альбомом с фотографиями. Просто переплет был как у книги — кожаный.
— Ах! — воскликнул Фельдман, наклонившись над раскрывшимся альбомом, на развороте которого была запечатлена одна юная особа. На нескольких фотографиях одна и та же. Тут — в аристократический профиль, здесь — в полоборота: дивная красота шеи, ключицы, угадывающиеся под скромным платьем и черными длинными волнистыми волосами, обрамляющими потустороннюю красоту лица. И что за улыбка! Чудо непревзойденное! Чуть-чуть губки разошлись. — Ах!.. Вот она! Вот же она, моя желанная, приходящая во снах, — побледнев, почти простонал он.
— Так что же вы сидите на полу?
— А что делать? — глуповато улыбался Абрам Моисеевич, поднимаясь с раскрытым альбомом, чувствуя приходящее к нему огромное счастье. В мгновение ока и Хупа привиделась, и детки уже побежали в школу. И…
— Что делать? Как что? — удивилась Эсфирь Михайловна. — Берите лопату и срочно бегите на кладбище!..
Фельдман скакнул к двери, но, остановившись, обернулся:
— А зачем? Зачем на кладбище?
— Будете себе невесту из могилы выкапывать! — и захохотала, как старая жаба заквакала. — Не волнуйтесь, Фельдман!.. Шучу! Это прабабка моя на фотографиях!
— Как прабабка?!
— Она самая! Рахиль Соломоновна! При родах рассыпалась[2] не до конца, а оттого после родин вскоре померла.
— Рахиль! — затрясся всем телом Моисеич. — Рахиль…
— Да что с вами, мой дорогой? Не припадок ли?
— Нет-нет, — прошептал — и вывалился за порог.
Всю ночь Фельдман плакал в гостевой комнате раввина Злотцкого. Сказать «плакал» — ничего не сказать. Он рыдал всем своим существом. Ноги, руки его колотились о железный остов кровати, он желал физической боли, дабы заглушить душевную муку — но где там! Хотя Абрам и знал, что физической мукой никак не перебить душевную, что нельзя фаршмаком накормить душу — только брюхо насытить, но в данный момент все философские рассуждения не работали, а из костяшек пальцев рук уже сочилась кровь, а голова искала стену, чтобы бахнуться об нее и забыться.