Ночь прошла в сплошном беспокойстве. Уж утро наступило, а ребята все не появлялись. Тревога пропитала оставшихся бойцов. Что? Погибли? Попались? Когда градус накала ожидания скакнул выше предела, появились. Перешли степную полоску, отделявшую овраг от городских окраин.
Удачно сходили! Лица у всех продубленные, обветренные, серые, как следствие бессонной ночи и адского напряжения. Прежде всего старшина доложил о результатах поиска. Майора, офицера связи привели.
— Почему так долго?
— Не поверишь, командир! Там такой бардак, пока разобрались… Пока связные машины нашли. Не хотелось абы кого тащить.
А ведь действительно, в Змиеве не вермахт гнездо свил. Но и не румыны. Оказалось, с начала сорок второго года боевые соединения Венгерской армии были переформированы в дивизии. Первая 108-я легкая пехотная дивизия нового состава прибыла в Харьковскую область весной и вошла в 8-й армейский корпус вермахта. Вот штаб дивизии и расположился в городе Змиеве. На данный момент дивизия прикрывает левый фланг 8-го корпуса, удерживая рубеж обороны в районе сел Черкасский Бишкин — Нижний Бишкин — Верхний Бишкин, с опорным пунктом в селе Верхний Бишкин. Второй эшелон дивизии в составе 38-го полка находится в резерве корпуса, он-то вместе со штабом и занимает позиции у города Змиева и в самом городе. 12 мая полк был введен в бой у села Верхний Бишкин, что позволило удержать этот укрепленный пункт. К 14 мая 108-я дивизия понесла потери в личном составе — более пятидесяти процентов убитыми и ранеными. Уцелевшие части дивизии с 15 мая занимают рубежи обороны от Коропова хутора до села Тарановка.
В первой своей жизни то, чем занимался дед, и все, что с ним связано, вызывало у Михаила неподдельный интерес. Потом, конечно, перерос это, и всякие чудеса проходили как-то мимо, рядом с его жизнью, учебой, интересом к противоположному полу. Вторая жизнь сама по себе заставила окунуться в варево дедовой волшбы. Но опять не сложилось, иной дорогой пошел. Теперь вот, пройдя через время, пронизав его в физическом плане, столкнулся с еще одним умельцем. Проснулся среди ночи с ощущением, что за ним наблюдают. Руками-ногами пошевелил. Получилось. Уселся на лавке, свесив ноги на пол, прислушался. В темноте дед Олег храпит, в соседней комнате Белла едва слышно посапывает. Ай! Правая лопатка болит, чуть пульсирует, но вполне терпимо. У-у! Садист деревенский.
Показалось! Может, приснилось. Ночь. Через стекло в окно светила ущербная луна, но даже при этом на улице светло как днем. Вот! Опять! По крыше кто-то ходит.
Шаги явственные — мало того, было похоже, что на ногах, или что там у ночного гостя, есть когти, и когти немалые, ибо клацанье их Каретников слышал явственно.
Клац-клац, клац…
Как гром среди ясного неба, вдруг раздался заливистый женский смех, смех молодой девушки. Мурашки по спине пробежали, до конца притупив боль. Ночь теплая, окно открыто. Вдруг в дом полезет? Сказать, что совсем не страшно, соврать! От мыслей отвлекся, заслышав дедов голос:
— Да чтоб тебя! Спать мешаешь! Пошла вон! Накажу.
Повел взглядом. Дед тоже сидел на полатях, щурился, потешаясь, скорее всего, над ним.
— Чего не спишь?
— Так это… Кто это?
Олег беспечно махнул рукой.
— А! Не обращай внимания. Как знал… — зевнул, — заночевал здесь. Крысе старой скучно просто стало, вот и колобродит.
— Молодая вроде.
— Куда там! Этой курве уже за семьдесят. Хорохорится. Ты б ее светлым днем видел, без слез не взглянешь. — Повысил голос, чем разбудил ребенка в соседней комнате: — Прочь! Изведу!
На крыше скакнули, и все стихло.
— Деда, что, опять прилетала?
— Спи, Белавушка. Спи.
Каретников шепотом уточнил:
— Так кто это был?
— Я тебе про деревню колдовскую, кажется, рассказывал уже, вот одна из представительниц всей этой ведьмовской диаспоры и прилетала. Твоего Феникса почувствовала, вот посмотреть и вызвалась.
— Чего ж не изведешь, коль под боком такое?
— Паритет держим. Ты думаешь, только я один защитный зонтик над этой местностью держу? Ага! Замахался б пыль глотать. Силенок не хватило бы, а так еще и эти поганки чужакам козни строят. Выгодно всем. — Поднялся на ноги. — Ладно, коль не спишь, давай спину посмотрю.
Прибавил света в керосиновой лампе, заставил Каретникова повернуться спиной.
— Вот и добре! К рассвету совсем подживет.
— Болит!
— Чего ж хотел? Живое существо, можно сказать.
— Мне самому глянуть-то можно?
— А чего ж! Подержу зеркало, так, чтоб удобно было.
Итак, на его правой лопатке теперь «поселилось» тату нехилых таких размеров птички, объятой ореолом пламени. Глаза этой цыпы из зеркала, словно живые, пялились на хозяина красочного рисунка, набитого под кожу. Ни прежнего тавро изгоя, ни пулевого шрама словно и в помине не было. Рисунок скрасил, сгладил.
— Живое существо, говоришь?
— Нравится?
— Ничего. Только зачем и почему таким цветом? Кто увидит, засмеют.
— Как там ты Белаве ответил… О! Забей! Не бери в голову.
