Девушка уже давно привыкла, что некоторые больные жутко кричали от боли, когда к ним лишь прикоснешься, привыкла видеть в мутных от наркотиков глазах сплошное безумие и безнадежное отчаяние, научила саму себя не обращать внимание на смерть пациентов, на их проблемы и чаяния. Тщательно выращенная броня цинизма и похуизма бережно хранила разум Алины от дерьма и грязи окружающего мира. Но в тот злополучный день поведение пациента пробило своеобразную защиту, напугав девушку до грязных трусиков — глаза Федора буквально излучали ясный и чистый разум. Он не был безумен, о нет! Мужчина явно находился в своем уме и намеренно хотел вкусить плоть ближнего своего. Алину после этого случая долго мучили кошмары, как во сне, так и наяву — сиплое дыхание мужчины на своей шее, зубы, которые твердо вцепились в ее ушко, сухие и тонкие пальцы, неожиданно сильно впившиеся в ее запястья… В тот момент она впала в ступор, растерявшись от столь резкой смены обстановки, но все-таки смогла перебороть себя и просто заговорила. Тихо, вкрадчиво и ни о чем. Ей хотелось жить, и это желание давило на ее речевой центр, заставляя изрекать всякую ерунду. Неизвестно, что сыграло решающую роль — ее тихий, умиротворяющий тон, или же общая усталость организма больного, но тот ее отпустил, после чего выключился. Полностью выключился, как будто тот же самый холодильник от сети отключили, — ни дыхания, ни пульса, а тело ледяное-ледяное… Она даже не успела повторно перепугаться (все-таки не каждый день на твоих глазах умирает человек, причем так просто и незатейливо), как вдруг тело пациента выгнулось дугой в мышечном спазме и начало биться в припадке, причем от его кожи аж пар валил. И это при нормальной комнатной температуре. Девушка, недолго думая, ткнула кнопку вызова дежурного врача, так что «уважаемая» Надежда Анатольевна своими глазами застала крайне странный припадок больного и уже не могла спихнуть его помятое состояние на непрофессионализм своей подчиненной (и положить ее премию себе в карман). Федора после этого случая привязали широкими ремнями к кровати, установив круглосуточное видеонаблюдение — если вдруг пациент помрет от своих же действий, у администрации хосписа будут хоть какие-то значимые доказательства своей невиновности. Также главврач собственноручно выписал курс «лечения», состоящий из одних тяжелых наркотиков… Может, так правильно, но Алине было немного обидно за Федора. Очнуться от длительной комы, пусть и не в трезвом разуме, чтобы тут же потерять любой шанс прийти в себя…
Тряхнув головой, отгоняя непрошеные мысли, девушка приоткрыла дверь палаты, внимательно осмотрев ее убранство через тоненькую щелку. Все было как обычно — больной крепко-накрепко привязан к кушетке, совсем крохотная видеокамера мигает красным индикатором, полузасохшие цветы стоят в пустой прозрачной вазе на прикроватной тумбочке… Стоп. Алина помнила, как вчера санитарка при ней фасовала свежие букеты по вазам-близнецам, которые были как минимум до половины заполнены водой. Простояв минут пять под дверью и так и не найдя объяснение высохшим цветам, девушка все-таки зашла в палату, волоча за собой старый, тяжелый штатив с уже готовой капельницей. Вставив толстую иглу «системы» в катетер на худющем бедре мужчины, Алина с облегчением выдохнула, плавненько отойдя от кушетки. «Вроде пронесло» — буквально читалось в глазах медсестры. Внимательно вглядевшись в изможденное лицо пациента, Алина устыдилась своих действий. Блеклая, практически прозрачная кожа, через которую просвещалась хрупкая темно-синяя сеть капилляров и сосудов, выцветшие, некогда русые волосы, ставшие чрезвычайно ломкими, паутина зарубцевавшихся и все еще иногда воспаляющихся шрамов по всему телу… Но, несмотря на очень непрезентабельный вид, мужчина все же был красив, по-своему, конечно… «Бедненький» — невольно проскочила мыслишка через броню цинизма. Сняв перчатку, Алина погладила мужчину по щеке.
— Выздоравливай, красавчик. — грустно улыбнулась девушка. — Вопреки всему выживи и выздоровей, Федь. Стопудово ты кому-то в этой жизни нужен…
В следующее мгновение произошло сразу три события — тело пациента запарило еле-еле заметным черным паром, тени по углам палаты стали мерзостно-контрастными, а сам Федор открыл глаза. Вот только от прошлых холодно-серых глаз не осталось ничего, как впрочем и самих глаз. Вместо них в глазницах плескалась первородная, самая чистейшая, эталонная тьма. Девушка без раздумий нажала на кнопку вызова дежурного врача и маленькими шажками, спиной вперед, начала отходить к двери, читая про себя «Отче наш» — единственную известную ей молитву.
Как ни странно, больше ничего необычного не происходило — Федор все так же неподвижно лежал, тени не старались сожрать мягкую девичью плоть… Вот только пар с каждым ударом сердца становился все гуще и гуще.
