О Рубине . Рецензент отказывает ему не только в трагичности, но даже в значительности – и в речах, и в поступках (и в манере держаться, но простим всякому лицу его по сути физические особенности), а уж тем более – в принципиальности.
Я не принимаю и даже не понимаю этих доводов. Я не только перечёл, но выписал из разных мест рецензии все упреки, относящиеся к Рубину и, пересматривая их, нахожу, что они высказаны, пожалуй, слишком общо и всё время только негативно («пустышка», «болтун», не выдерживает положенной на него нагрузки и т. д.)...
Поставим вопрос: человек глубоко принципиальный, честный коммунист и патриот, попавший на 10 лет в лагерь, – как должен был относиться к любой (я настаиваю – к любой) порученной ему работе: от непосильных норм на лесоповале или золотых приисках – до тонкой интеллигентской разработки, даже если она служила (а почему это могло казаться дурным?) укреплению системы НКВД? Перед совестью своей такой человек не имел права на уклонение, на притворство или на обман ни в первом, ни в последнем случае, ибо понимал, что работа делается не по прихоти конкретных близких начальников, а для нужд нашего государства. В первом случае он должен был нагружать полную тачку, не хитря, и откатывать её не медленно, хотя бы и смерть застигла его над этой работой (а так и бывало...). Во втором случае он должен был честно принять порученное ему фоноскопическое задание и развивать новую науку по мере своих способностей...
М. А. Л. пишет: «Высокая (революционная) нравственность не оглядывается на опасность (погубить свою душу)». Но именно так, именно этим и аргументирует Рубин своё поведение. В чём же так уничтожающе упрекает его рецензент?..
Восприятие мира не должно было измениться в Рубине из-за посадки – изменилось лишь место его в производственном процессе. Он должен был честно выполнять всё порученное, не хитря и не бастуя. А уж сверх этого и во внеслужебное время (Рубину, при распорядке шарашки – с 11 вечера до 9 утра) оставалось право апеллировать о своих сомнениях или возражениях...
Но куда? В партийную организацию (естественный выход на воле) – но Рубин её лишён во всех инстанциях вплоть до ЦК. Непосредственным начальникам (подполковнику Климентьеву, полковникам Осколупову и Яконову)? – но ребёнку ясно, что это не могло дать эффекта. В судебные органы? Но единственно разрешённая форма была – писать о своей личной судьбе. И Рубин пишет неустанно. Писать же об общей системе судопроизводства и лагерей? Такой шаг можно рекомендовать сейчас, но много ли было реальных коммунистов того времени, которые сочли такой шаг не фантастическим? Самое большое – это писали письма Сталину... Результат известен.
Какую же ещё форму борьбы можно порекомендовать Рубину?.. И как при этом не признать его положение трагическим?
