Не случайно у меня тут – сама собой – подвернулась на язык формула военного лексикона.
Мандельштам говорил, что поэзия – это сознание своей правоты.
Но сознание своей правоты, владеющее Солженицыным, совсем другого свойства.
Его обращения к единомышленникам – или тем, кого он рассматривает как возможных единомышленников (или хотя бы временных союзников), неизменно обретают форму распоряжения, военного приказа, а то и окрика:
Дорогая Сарра Эммануиловна!
Хочется спросить – не Вас, но, быть может, при Вашем посредстве: до каких же пор писатели будут вести себя как куры – каждая покорно ждет, когда доедет очередь резать её, и беспечно не мешает резать других?
Чего же стоит такая «общественность» и чему же могут научить народ такие писатели, зачем они тогда и книги пишут? Неужели предстоящее, всем известное исключение Лидии Чуковской и Владимира Войновича пройдёт беспрепятственно, без сопротивления (активного противодействия, а не пустых протестов вослед)? Если так, то, право же, достойная писательская общественность заслуживает презрения ничуть не меньшего, чем её казенное руководство. Как-никак, а большинство-то – у неё.
Если с кем будете об этом толковать – можете ссылаться и на меня и это письмо показывать.
Жму руку
Сарра Эммануиловна Бабенышева, которой адресовано (на самом деле – не ей, конечно), это письмо, исполняла в этом случае при Солженицыне (разумеется, не по службе, а по душе) ту же роль, какую в других подобных случаях исполнял уже упоминавшийся мною другой его «порученец по связи с писательской общественностью» – Юра Штерн.
Получив этот «Приказ Верховного Главнокомандующего», Сарра Эммануиловна, естественно, тотчас приняла его к исполнению.
Среди тех, кого она сочла нужным охватить этой акцией, оказался и Алексей Иванович Пантелеев. Ознакомившись с письмом «Сверхрадости», которое С. Э. согласно полученным указаниям, дала ему прочесть, он был глубоко им задет, даже оскорблён:
А. И. ПАНТЕЛЕЕВ – Л. К. ЧУКОВСКОЙ
Март 1980
Дорогая Лидочка!..
Когда я узнал, что Вас собираются исключать, я тут же – по велению сердца – составил телеграмму. И вдруг, в тот же день, если не в тот же час, появляется милая С. и предъявляет мне письмо, читая которое я несколько раз чувствовал, как меня передергивает. Простите, но он плохой психолог. Тот, кто в душе – курёнок или кролик, не очнётся и не похрабреет от того, что ему напомнили о его куриной сущности. Наоборот, ещё больше забоится.
Мысль о том, что он или Вы или кто-нибудь ещё, подумаете, что телеграмма моя возникла под влиянием этого грубого и высокомерного письма, – эта мысль оскорбляет меня.
Я зашёл к себе в кабинет и вернулся с уже готовой, написанной раньше телеграммой.
Возможно, впрочем, что и эта моя
Мелка или не мелка была эта его оскорблённость, но вот, уже шесть лет прошло (оскорбившее его письмо Солженицына он прочёл в январе 1974-го, а пишет об этом Лидии Корнеевне в марте 1980-го, прочитав парижское издание её книги «Процесс исключения»), а он помнит обиду так, словно все это случилось только вчера.
