Для общения с Богом христианину не нужен посредник в лице священника. Взимание платы за религиозные обряды, продажа индульгенций греховны и недопустимы. Поклонение иконам, статуям, священным реликвиям есть идолопоклонство. Чрезмерное богатство церковной иерархии, облагающей верующих налогами и поборами, несовместимо с учением Христа.
Сегодня нам трудно осознать или вообразить безмерность океана надежд, который открывала перед верующим проповедь Лютера. Ещё вчера Бог был где-то далеко-далеко, за стенами храмов и монастырей, «за пределами бесчисленных миров, в шатре лазурном, в уснувшемй памяти веков».[210] И вдруг Он оказывался близко-близко, и к нему можно было обратиться напрямую с простой молитвой или с выражением любви и благодарности, как это сделал на заре католицизма ещё Блаженный Августин, называвший Бога «О, поздняя радость моя!» На зов надежды откликались тысячи и миллионы, от крестьян и батраков до графов, князей, даже священников и монахов.
Учение церкви претендовало на абсолютную истинность картины мира, предлагаемой верующим. Достаточно было признать — допустить, — что земля круглая и вращается вокруг солнца, как и всё остальное тоже попадало под сомнение. Новое христианское вероисповедание стремительно разрасталось, обретало новых сторонников, вырабатывало новые формв богопочитания. Но для миллионов верующих католиков, всем сердцем привязанных к священным традициям прошлого, лютеранство, а потом и кальвинизм выглядели кощунственным вторжением в святая-святых, поруганием самого дорогого, лишавшим шанса на воскресение и жизнь вечную. Удаление икон из церквей, разрушение алтарей и фресок, выбрасывание статуй было для них не просто вандализмом: это было попранием
Обе враждующие стороны некоторое время пытались образумить противника словами и проповедями. Новый папа Адриан Шестой в 1522 году даже признал грехи и ошибки церковной иеарархии последних десятилетий.
«Святой престол злоупотреблял своими полномочиями, нарушал принятые постановления, не способствовал улучшению нравов. Немудрено, что недуг стал распространятся вниз, от головы к членам, от пап к священнослужителям… Поэтому нам следует прежде всего реформировать Римскую курию, ибо, возможно, что она является причиной всех нынешних бедствий».[211]
Но очень скоро словесные перепалки переросли в уличные стычки и погромы. Как во всякой революции, освобождение от традиционных запретов и ограничений выпустило на поверхность радикальные течения, готовые применять насилие и грабежи. Немецкий проповедник Томас Мюнцер призывал к уничтожению всех «безбожников», то есть католиков, к созданию «очищенного» общества, в котором всё имущество было бы общим и распределялось по потребностям каждого. Его последователи сумели собрать 30-тысячную армию, которая бесчинствовала в Южной Германии (1525).[212]
«Шайки бунтовщиков, кидаясь на замки и монастыри, грабили их, жгли и разрушали. Маленькие города, не имея сил противиться восставшим крестьянам, открывали им ворота. Соратник Лютера Меланхтон писал из Виттенберга: “Мы здесь в большой опасности. Если Мюнцер победит и Бог нам не поможет, то мы погибли”.»[213]
Многие обвиняли Лютера в начавшемся кровавом хаосе. Он отмежевывался от восставших, проклинал их, но знаменитый гуманист Эразм Роттердамский писал ему: «Ты не хочешь признать этих бунтовщиков своими учениками, но они-то признают тебя своим учителем».[214]
Отвечая на эти обвинения, Лютер опубликовал трактат «Против крестьянских шаек». В нём были такие призывы: «Всякий бунтовщик есть бешеная собака: если ты её не убьёшь, то она тебя укусит… Бей, коли, души, руби кто может!.. Страшное дело: все свои злодейства они покрывают Евангелием. Правда, много есть среди них и соблазнённых и увлечённых силою на путь греха».[215]
Восстание длилось восемь месяцев, унесло сотни тысяч жизней и было подавлено соединённой армией немецких князей с большим трудом.
В середине 1530-х среди проповедников протестантизма возникла фигура, сыгравшая огромную роль в Реформации: Жан Кальвин. Община франкоязычной Женевы избрала его своим духовным лидером и практически некоронованным повелителем республики. Во многом Кальвин следовал за Лютером, но было в его учении одно коренное отличие: вера в предопределение (predestination). В своих богословских исканиях он пришёл к убеждению, что Господь, в непостижимой мудрости Своей, заранее предопределил одних людей к спасению и вечной жизни, других — к осуждению и вечным мукам. Думать, что своими поступками в земной жизни ты можешь что-то изменить в Божественном замысле, есть кощунственное самомнение, принижающее всемогущество Творца.
