Война спорадически тянулась два года и кончилась полным разгромом Китая. По мирному договору, подписанному в Нанкине в 1842 году, англичане получали компенсацию в 2 миллиона фунтов, право открыть торговые представительства в ещё четырёх городах, право превратить Гонг Конг в свой доминион. Опиум в договоре не упоминался, но его импорт за следующие двадцать лет возрос почти в три раза.[297]
Отразив внешние угрозы на границах Индии, Великобритания получила возможность уделить больше внимания проблемам административного управления многомиллионной страной, населённой десятками племён бесконечно далёких от европейской цивилизации. Их обычаи и верования уходили корнями в глубь веков, и любые попытки менять их могли вызвать серьёзные восстания. Но мог ли культурный выпускник Оксфорда или Кэмбриджа смириться с тем, что, по его понятиям, было проявлением дичайшего варварства?
Например, у многих индийских народностей глава семьи решал, оставлять ли новорожденную девочку в живых или тут же избавиться от неё. Выдавать дочерей замуж было дорогостоящим мероприятием, оно требовало серьёзных расходов на приданное, и не каждая семья могла себе это позволить. Английская администрация выпускала запрет за запретом на эти традиционные детоубийства, но как их проследить на деле и покарать нарушителей? Лишить новорожденную жизни и представить это смертью от естественных причин было слишком легко.[298]
Другой страшный обычай: после смерти богатого или высокопоставленного человека сжигать вместе с ним его жён и наложниц. Формально считалось, что скорбящие женщины уходят из жизни добровольно. Но опять же: как это можно проверить? Сохранялись легенды о похоронах одного из вождей сикхов, за которым на тот свет отправились 10 жён и 300 наложниц. Но и среди бедноты считалось вопросом престижа, если вдова всходила на погребальный костёр вслед за умершим мужем. Для всей деревни это было возбуждающим зрелищем, а близкие родственники избавлялись от необходимости уделять вдове часть наследства.[299]
Ещё один вид ритуальных убийств наносил большой вред внутренней торговле в стране. Легенда гласила, что ублажить богиню Кали можно, если поймать путешественника и задушить его полотняным ремнём без пролития крови. Естественно, находилось много желающих совершить это святое дело и получить багаж путника в виде компенсации. Первые указы против этой традиции были выпущены колониальной администрацией уже в 1829 году, но прошло ещё 20 лет, прежде чем они начали приносить какие-то результаты.[300]
Однако самой трудно искоренимой оказалась практика работорговли. Британские религиозные деятели призывали к полной отмене рабства, правительство в Лондоне на словах поддерживало их, но колониальная администрация не решалась вступать в конфликт с богатыми работорговцами. Она ограничивалась полумерами, например, выпуском запрета на переправку рабов из одной провинции в другую. Только в 1858 году рабовладение было объявлено вне закона.[301]
В течение всего 19-го века происходило непрерывное расширение Британских владений в Африке. На западном побережье они включали Гамбию, Золотой Берег, Нигерию, Сиера-Леоне, Того. На северо-востоке — Египет и Судан. На восточном берегу — Занзибар, Кения, Танганьика. В глубине континента — Родезия, Свазиленд, Уганда.[302] В 1875 году премьер-министр Дизраэли настоял на покупке половины акций Суэцкого канала у турецкого сатрапа за 4 миллиона фунтов. Теперь морской путь в Индию сократился чуть ли не вдвое.[303]
Карта континента делалась похожа на лоскутное одеяло. Филателисты всего мира гонялись за выпускаемыми каждый год красивыми марками колоний. Но оставалось ещё много белых пятен, которые в конце века попытались занять европейские государства, поотставшие в гонке за заморскими владениями.
Известный политолог Уолт Ростоу в своей книге «Стадии экономического роста» так описал политическую ситуацию конца 19-го века: «Борьба за колонии велась по причинам, не имевшим смысла ни с экономической, ни с военной точки зрения. Соперничество возникало, собственно, потому что на мировой сцене господствовали воинственные национализмы, а колонии были признаны символом видного положения и силы держав».[304]
Однако, кроме военных и экономических стимулов, колонизация была окрашена ещё и моральными мотивами. Их имел в виду Киплинг, когда писал о «бремени белого человека», их упоминает уже и Плутарх, когда указывает на «благородный предлог распространения цивилизации среди варваров».[305]
Одна за другой европейские страны, поотставшие в этом азартном и престижном состязании, пускались на поиски ещё незахваченных территорий.
В 1865 году на бельгийский трон взошёл необычайно энергичный и талантливый монарх Леопольд Второй. Он был полон экспансионистских идей и проектов. «Море омывает наши берега, — писал он, — весь мир открыт перед нами. Пар и электричество покорили расстояния. Все незанятые земли, особенно в Африке, должны стать местом наших операций и успеха».[306]
