Одним из незанятых участков в те годы оставался бассейн реки Конго. Он был покрыт непроходимыми тропическими лесами, реку во многих местах пересекали пороги. Король Леопольд пригласил на службу английского путешественника Генри Стэнли, который обследовал эти места. Был составлен сложный план освоения, нашлись торговые компании, согласившиеся вложить деньги в строительство железной дороги. Оказалось, что в лесах имеется много деревьев гевея, дающих каучук. Спрос на резину для велосипедных и автомобильных покрышек к тому времени начал стремительно расти, и вскоре на карте Африки появилась новая колония: Бельгийское Конго.[307]
Следующим после бельгийцев у африканского «игорного стола» появился новый крупный игрок — Германия. После победы над Францией в 1871 году и успехов в индустриализации она сделалась силой, с которой все должны были считаться. В 1884 году Бисмарк созвал в Берлине международную конференцию, нацеленную на упорядочение африканских конфликтов. Искусно торгуясь и поддерживая то Британию, то Францию, он сумел выкроить для своей страны протекторат над Того и Камеруном на западе континента и над Танганьикой — на востоке.[308]
Единственным независимым государством в Африке в конце 19-го века оставалась Эфиопия. В 1889 году императором этой христианской страны стал Менелик Второй, умело маневрировавший между колониальными державами и энергично скупавший у них огнестрельное оружие и боеприпасы. Это помогло ему разгромить итальянцев в битве при Адова (1896), когда те попытались превратить его империю в свою колонию.[309]
Поражение не обескуражило Италию. В 1911 году она отвоевала у Оттоманской империи Триполитанию и Киренаику. Преодолевая вооружённое сопротивление мусульманских племён, она, в конце концов, превратила всю Ливию в свою колонию. Под властью Муссолини она возобновила атаку на Эфиопию и завоевала её в 1936 году невзирая на протесты Лиги Наций.[310]
Первая треть 20-го века характеризовалась переменами, сильно ослабившими интерес европейских держав к колониальной экспансии. С одной стороны, в мире нарастал хор голосов, осуждавших с моральных и религиозных позиций угнетение отсталых народов. Колониальные владения переставали быть фактором престижа, наоборот клеймились как несправедливость и жестокость. США, как было описано в Главе II-4, даже затеяли войну с Испанией под девизом освобождения её колоний. В Англии тоже либерально-гуманные настроения превращались в реальную политическую силу.
С другой стороны, индустриализация приводила к необычайному повышению эффективности сельского хозяйства. В Европе и США трактора, комбайны, сенокосилки, механические молотилки позволяли десятку работников обрабатывать поля, на которых раньше приходилось трудиться сотням. Население большинства колоний, находившееся на земледельческой или даже скотоводческой стадии, не могло конкурировать с фермерами индустриального мира, не могло произвести продукцию, стоимость которой хотя бы покрывала расходы на колониальную администрацию. Колониализм переставал быть выгодным и после Второй мировой войны начал стремительно исчезать из мировой политики.
Оставался, правда, ещё человеческий фактор. Белые поселенцы, связавшие свою судьбу с колониями, занимавшие в них престижные позиции в верхних слоях, вдруг оказывались лицом к лицу с враждебным большинством туземцев, переставших признавать власть белого человека. В нескольких странах белое меньшинство попыталось восстать против своих правительств, когда те объявили о предоставлении независимости своим владениям. В Алжире, Родезии, Индокитае военное противоборство растянулось на несколько лет. Но, в конце концов, белым пришлось смириться с исторической неизбежностью.
Хаос и гражданские войны, начавшиеся в бывших колониях после ухода «угнетателей», превращали многие города и посёлки в дымящиеся развалины, заваленные трупами. Одно только отделение Индии от Пакистана сопровождалось массовыми убийствами, исчислямыми семизначными числами. Кровопролитие в Азии и Африке продолжается и сегодня и будет тянуться ещё очень долго. Но, конечно, закоренелый «гуманист» объявит и эти жертвы «проклятым наследием колониализма». Признать его цивилизаторскую роль в истории он не согласится никогда.
В этот час, в этот час, в этот миг
над карнизами кружится снег.
В этот час мы уходим от них,
в этот час мы уходим навек…
На чужбине отцы голосят:
«Никаких возвращений назад!»
