Со временем отношения, поначалу ограничивающиеся «домашним кругом», неизмеримо расширились. Точно такого же уважения, какое оказывалось хозяину дома, требовали от людей, которые, пожив в этом доме, уехали и стали строить свою жизнь вдали от хозяина на тех землях, которые он им дал. Среди все увеличивающихся беспорядков короли и сильные мира сего надеялись обрести в этих отношениях опору своего пошатнувшегося могущества, а слабые найти покровительство и защиту. Желающие или вынужденные служить в то время уподоблялись членам дружины.
Но от людей, которые не едят господского хлеба и не делят хозяйской судьбы, от людей, чьи интересы вступают в противоречие с интересами хозяина, поскольку они не только не получают из его рук даров, но вынуждены отдать свои родовые земли и получить их обратно отягощенными всевозможными повинностями, — трудно было ждать почти что родственной преданности: связь лишилась своего живого человеческого содержания. Зависимость человека от человека вскоре стала производной от зависимости, в которой находились между собой земли.
Наследование феода вместо того, чтобы крепче связать между собой род вассала и род сеньора, наоборот, ослабило эту связь, укрепив привязанность человека к земле: наследник приносил сеньору оммаж только для того, чтобы не расстаться с феодом. И для жалких феодов ремесленников, и для почетных феодов рыцарей проблема была одинаковой и разрешалась сходным образом: сын живописца и сын плотника получали имущество отца только в том случае, если наследовали его ремесло{186}. Сын рыцаря получал инвеституру, согласившись продолжать дело своего отца. Но навыки умелого мастера представляют собой нечто более реальное по сравнению с преданностью воина, который мог пообещать ее и таковым не быть. Указ 1291 года, перечисляя мотивы, по которым мог быть отозван судья французского королевского суда, указывает на пожизненное владение феодом, оно может сделать вассала пристрастным к одной из тяжущихся сторон. Разве это не свидетельствует о полной утрате привязанности к господину при наследовании феода?{187}
Чувство добровольности выбора утратилось до такой степени, что вассал отчуждал землю вместе с вассальной службой, а сеньор дарил или продавал вместе с полями, замками и лесами и своих верных слуг. Безусловно, феод нельзя было передать в другие руки без согласия сеньора. Но и вассалы требовали, чтобы спрашивали их согласия при перемене главного владельца, и требовали так настоятельно, что такое право было даровано как милость в 1037 году императором Конрадом подвассалам Италии. Однако эти весьма ненадежные охранительные барьеры не в силах были приостановить течение жизни. Только Германия с ее необыкновенным чувством иерархии избегла тех злоупотреблений, которые стали возникать в силу того, что в феодальные отношения проникла купля-продажа. Торговля землей порождала весьма нелепые ситуации: могущественный сеньор, приобретая землю какого-нибудь мелкого дворянина, был вынужден принести ему оммаж и стать его вассалом «руками и устами», но мог ли богатый граф всерьез отнестись к ритуалу, подчиниться которому его вынуждала только традиция, и стать слугой безвестного дворянчика? Отношения сеньора и вассала ослабляла и множественность данных оммажей, попытка укрепить их, введя «абсолютный оммаж», ни к чему не повела: вассальные связи окончательно превратились в формальность. Из соратника, чью привязанность питал личный контакт с господином и постоянно получаемые от него подарки, вассал превратился в своего рода постояльца, не слишком спешившего расплатиться за помещение службой и повиновением. Но один тормоз все-таки существовал: оставалось уважение к принесенной клятве. И он действовал. Но только до той поры, пока в дело не вмешалась корысть или страсть, тогда эта умозрительная преграда тоже рухнула.
Словом, вассалитет очень изменился по сравнению с тем, каким он был первоначально. И менялся он постепенно. Но при этом будет большой ошибкой, если нормой мы сочтем постоянно нарушаемые вассальные отношения крупных и мелких баронов с королем или князьми, владельцами больших территорий. Хотя и хроники, и эпические поэмы толкают нас именно к этому, так как драмы на политической сцене — оглушительные измены крупнейших аристократов — в первую очередь привлекали внимание как хронистов, так и поэтов. Однако эти драмы доказывали другое: Каролинги и их последователи обманулись, когда отношениями, позаимствованными из совершенно иной сферы жизни, надеялись привязать к себе своих военоначальников.
