Он был совсем молодой — не больше сорока лет, и довольно симпатичный. Светлые волосы, серые глаза, приятная располагающая улыбка…
— Заходите, молодой человек! — старушка отступила, пропуская гостя в прихожую. — Вот здесь у меня тапочки.
Гость послушно переобулся и прошел вслед за хозяйкой в ее единственную комнату. Днем Евдокия Михайловна считала эту комнату гостиной, на ночь она превращалась в спальню.
Корреспондент уселся на предложенный ему стул, положил перед собой блокнот и маленький диктофон.
— Меня зовут Алексей, — проговорил он, улыбнувшись, — а ваше имя-отчество я знаю.
— Не хотите ли чаю, Алексей? — светским тоном спросила Евдокия Михайловна.
— Чаю? Можно, пожалуй, и чаю…
Евдокия Михайловна достала из серванта парадные чашки, вазочку с конфетами, отправилась на кухню за чайником.
Эти чашки ей подарили в театре, когда провожали на пенсию, и она берегла их для особых случаев. Но посещение корреспондента вполне можно считать особым случаем…
Все у нее в квартире стояло на привычных местах, поэтому она действовала достаточно уверенно, несмотря на плохое зрение. Медленно, конечно, но чего ждать от человека в ее возрасте?
— Итак, о чем же вы хотели со мной поговорить? — Евдокия Михайловна разлила по чашкам горячий чай и устроилась напротив гостя.
— О вашей работе в театре, — ответил тот, не задумываясь.
— В театре? — переспросила старушка и подперла щеку кулаком.
В театре она проработала большую часть своей сознательной жизни, но на таком маленьком, скромном, незначительном посту, что вряд ли могла заинтересовать газету.
— Если точнее, я хотел поговорить с вами об Александре Павловне Гордеевой.
— Вот оно что! — протянула Евдокия Михайловна.
Это многое объясняло.
Она действительно была хорошо знакома с Шурочкой Гордеевой, даже дружила с ней. А Шурочка была талант, большой талант!
Шурочка Гордеева работала у них в театре художником по костюмам, и созданные ею костюмы были восхитительны, многие спектакли именно им, Шурочкиным костюмам, были обязаны половиной успеха!
Правда, не все это признавали, и при жизни слава обходила Шурочку стороной. Тем лучше, что о ней вспомнили сейчас. Хотя бы сейчас! Лучше поздно, чем никогда!
— В одном крупном московском издательстве готовится к изданию альбом, посвященный театральным художникам нашего города, — продолжал корреспондент. — В этом альбоме большая глава посвящена творчеству Гордеевой. Поэтому редактор нашей газеты решил подготовить статью о творчестве Александры Павловны, приуроченную к выходу этого альбома.
— Замечательно, замечательно! — проговорила Евдокия Михайловна. — Пора восстановить историческую справедливость! Шурочка, то есть Александра Павловна, была замечательным, выдающимся художником… Некоторые ее спектакли…
Евдокия Михайловна говорила, но в то же время наблюдала за своим гостем — и что-то в нем ей не нравилось.
Дело в том, что с тех пор как у нее испортилось зрение, взамен зрения у Евдокии Михайловны развилось какое-то другое чувство. Она начала тонко чувствовать, о чем думает ее собеседник.
Не буквально читать его мысли — этого, конечно, не было, она же не телепат, — но замечать, интересует ли его предмет разговора, или же он думает о чем-то другом, постороннем, разговор же поддерживает только из вежливости.
Так вот, этот корреспондент говорил о теме своей статьи, плел словесные кружева, но думал о чем-то другом, и то и дело украдкой бросал по сторонам быстрые внимательные взгляды.
Может быть, она все же ошиблась в нем, думала Евдокия Михайловна, может быть, она впустила в квартиру жулика, афериста? Но для обычного жулика он слишком хорошо подготовлен… он знает о Шурочке Гордеевой… откуда? Навел о ней справки?
Но для чего? Ведь у нее, у Евдокии Михайловны, нет ничего ценного, ничего, ради чего стоило бы так стараться…
А подозрительный гость продолжал свои расспросы.
— Вы ведь были очень близко знакомы с Александрой Павловной? Дружили с ней?
— Близко, очень близко… — ответила старушка и тут же прикусила язык: не стоило это говорить, надо было ответить уклончиво, обтекаемо. Теперь он от нее не отстанет, выпытает все, что можно…
— И дома у нее бывали?
— Ну, не то чтобы часто. — Евдокия Михайловна попыталась уйти от прямого ответа. — Может быть, поговорим о ее спектаклях? Она много спектаклей оформляла…
— Поговорим, поговорим. Но меня интересует не только ее творчество, но и частная жизнь, ее, так сказать, человеческий образ. Вы ведь знали, из какой она происходила семьи?
Евдокия Михайловна насторожилась. Шурочка как-то проговорилась, что происходит из очень знатной семьи, что ее родственница была близка ко двору последнего императора. Но она просила никому об этом не говорить. Время такое было, ни к чему было трубить о своих дворянских предках. Откуда же этот корреспондент знает такие подробности? Или он ничего не знает, а только запускает пробный шар?
