Подавленный и удрученный пролитой кровью, обеспокоенный судьбою пленных, не видя грязи и камней, машинально размахивая кадильницей и бормоча молитвы, отец Антоний семенил за знаменем в старой рясе, в сбитых матросских сапогах, надетых на голые ноги. Священник дал обет за грехи человеческие вести строгую жизнь, пока не исчезнет зло на земле, не прекратятся раздоры и братоубийства.
На кладбище гроб опустили на скамьи. Капелланы совершили обряд, помогли душе несчастного обрести покой на небесах у Пречистого Престола. Затем долго и проникновенно говорил адмирал, ставил в пример жизнь погибшего, просил кары Господней антихристам, предателям, клятвопреступникам, о коих два дня назад пламенно проповедовал отец Антоний. – Горе вам, заблудшие, поверившие лжехристам! – восклицал Магеллан, словно перед ним стояли не солдаты, подавившие мятеж, а сорок колодников, пошедших за Картахеной. – Огненная десница покарает вас, не будет вам покоя на земле и на небе! Только выполнивший долг достоин вечного блаженства и легкой смерти! Поглядите, как ангелы принимают душу праведника в свои объятия, как возносят в небесные чертоги, как поют сладкими голосами!
Мокрые озябшие люди смотрели по сторонам, но ничего не замечали, кроме тяжелого серого неба, придавившего ползучий туман. В ушах завязли дробный шорох дождя, легкий шелест волны о блестящую рыжеватую гальку – унылый шум осени.
Желтое лицо покойника выражало равнодушие и усталость. Тонкие струйки сбегали за уши на подушку, впитывались тканью. Белоснежный королевский штандарт посерел, обтянул выпуклое брюхо кормчего. Между ног образовалась лужа.
Адмирал клялся наказать виновных, отчего присутствующим становилось не по себе. Отец Антоний сокрушенно качал головой, видел вместо лучезарных ангелов грубые виселицы с раскачивающимися на ветру трупами. Он знал, по флотскому закону сорок человек обречены на смерть. «Зачем все это? Кому нужна такая победа? – думал францисканец. – Пусть бы враги уплыли в Испанию, ласкали жен, растили детей. Прочие бы с честью достигли островов, поровну поделили богатства и славу. Господь дал человеку право выбора. Почему же одни люди заставляют других поступать по своему желанию? Господи, прости им грехи, – просил Антоний за Кесаду и Малину. – Дьявол затмил их разум, страх голода и смерти во льдах превратил в зверей».
Наступила пора прощания. Утомившийся адмирал отошел в сторону, уступил место у гроба соратникам и друзьям. Альваро Мескита, с перевязанными руками и в кровоподтеках, опустился в грязь на колени, поцеловал кормчего. Жуан Серран склонился над ним, притронулся ко лбу. Хуан де Мафра, Эстебан Гомес, Жуан Карвальо, Дуарте Барбоса провожали друга, с первых дней подготовки экспедиции разделившего с ними заботы. Матросы подходили по одному, крестились, кланялись, шептали молитвы.
Францисканец приблизился к гробу и ужаснулся от вида трупа, залитого водой. Священник поспешно перекрестил его, подошел к Магеллану, попросил скорее забить крышку, не мучить погибшего. Адмирал махнул платком, с кораблей ударили пушки, плотники застучали молотками. Офицеры взяли в руки канаты, опустили гроб в могилу, в натекшую с поверхности земли лужу. Солдаты под звуки салюта засыпали яму сложили из камней холм, воздвигли деревянный крест в рост человека с вырезанными буквами: «Хуан де Элорьяга. 1520 год».
Что-то недоброе спряталось посреди просторной площадки у могилы. На равнине зловеще маячили кондоры, словно сраженные Гераклом в заливе Арголиды стимфалийские птицы. Антоний боязливо перекрестился, плюнул на дьяволов, побежал догонять колонну, шлепая по лужам великоватыми сапогами.
Адмирал сам возглавил следственную комиссию. В нее вошли писцы, нотариусы, португальские капитаны. Сразу после погребения Элорьяги начались дознания. Верные Магеллану люди учинили дотошный допрос участникам и свидетелям бунта, а для «откровенной» беседы заготовили в Севилье пыточные инструменты, пригодившиеся весьма кстати. Матросов, не оказавших упорного сопротивления при разгроме восстания, но открыто выступавших против капитан-генерала, нещадно хлестали кнутом, пока они не повисали на ремнях, стягивавших руки к поперечным балкам. Магеллан не отказал себе в удовольствии поговорить с заблудшими, избивал палкой обнаженные окровавленные тела. Ярым сторонникам капитанов пришлось хуже: они понюхали запах раскаленных углей и железа, но членовредительство командующий запретил, приберег стальные сапоги и перчатки для главного зачинщика – Гаспара Кесады.
Стоны и крики слышались в трюмах до конца дня. Судовые работы прекратились, спешить стало некуда, впереди ждала долгая зима. Разговоры умолкли, матросы опасались доносчиков. Палубы опустели, лодки застыли на привязи, на берегу одиноко чернел мокрый крест штурмана в ожидании новых надгробий. Мелкий нудный дождь моросил, не переставая. С моря надвигалась серая ватная сырость, туманом расползавшаяся по заливу.
