Лина огляделась: по обеим сторонам дороги стояли березки, и на каждой из них висело по горлачу. Сок стекал в них капля за каплей.
— Слышите? — спросил шофер и поднял измазанный палец кверху.
— Что?
— Кто-то на балалайке играет. Звук капель действительно походил на то, будто кто-то тренькал по струнам.
Лина засмеялась:
— А кто это столько горлачей понавесил? Шофер засмущался:
— Да есть тут один чудак. На всю зарплату горлачей купил. Пусть, говорит, кто хочет в пути опохмеляется.
Он снял один горлач, сдунул плавающий сверху лист, протянул Лине:
— Попробуйте.
Сок был сладковатый, с тонким весенним запахом.
— Ну, вкусно?
— Холодный очень.
— Это с ночи, а за день нагреется, весь аромат пропадает. По утрам надо пить.
Лина прошлась по аллее, дошла до конца ее и повернула обратно.
— А скажите, березкам это не вредно?
— Березкам? Да нет, что вы! Наоборот. Это как у людей: излишек энергии на характер дурно влияет. Вот вам живой наглядный пример.
И он, приложив обе руки к груди, поклонился.
Потом они долго ехали молча, наслаждаясь тишиной полей, которую не мог заглушить даже шум мотора, пока, наконец, въехав на пригорок, шофер не произнес:
— А вот и наша Лазоревка.
Ей показалось, что он не сказал, а пропел это слово: Ла-зо-рев-ка. А Лазоревка была серой, грязной, с потемневшими мокрыми хатами, с единственным деревом посреди села. Правда, школа стояла чуть в стороне и была обсажена молоденькими соснами, а новая белая крыша ее блестела на солнце, как выставленный напоказ самовар.
Так вот где ей придется теперь жить и работать… Лина вздохнула и, поблагодарив шофера, направилась прямо в школу.
НЕ ТАК УЖ СТРАШЕН ЧЕРТ, КАК ЕГО МАЛЮЮТ, и директор принял ее очень ласково, правда, может, потому, что торопился. Он жил в городе, а в школу приезжал по понедельникам, домой же возвращался в субботу. Сегодня и была как раз суббота.
— О, пожалуйста, располагайтесь, будьте, как дома. Правда, жилья для учителей у нас нет, но мы зато подыскали вам хорошую квартиру. Разумеется, платит школа. Половину. Будете доплачивать, но зато на всем готовом. В понедельник приходите на занятия, а сегодня, как и положено, отдыхать.
Голос у него был тихий, услужливый, и только сапоги, не подчиняясь хозяину, скрипели в ходу: «приказываю», «приказываю».
— А работать будете в пятом, девятом и десятом классах. Ничего, ничего, справитесь. Вела ж до вас историю химичка. А вам, как говорится, и карты в руки.
Он очень торопился, чтоб успеть на молокозавод, откуда уходила в город машина, но все же уделил минуту, чтоб показать новенькой гордость школы — стоявший в физкультурном зале весь вызолоченный бюст Героя Советского Союза Соколова, их бывшего ученика. У Соколова было по-детски круглое, задорное лицо.
— Ну как, звучит? — спросил ее директор, и столько торжества было в его голосе, что Лина подтвердила:
— Звучит!
— ТЫ ЧТО, МИЛАЯ, АГРОНОМКУ ЖДЕШЬ? Так она в бане парится. Вон банька-то, на берегу. Шла бы и ты с дорожки попарилась.
Старуха в кедах и с набитым рюкзаком за плечами остановилась возле хаты и с откровенным любопытством разглядывала Лину.
— Никак, новая учителка? А туфельки-то на тебе не для наших дорог. Тут сапоги нужны. Ты сходи-ка завтра в кооперацию да попроси сапоги. Я знаю, у них под прилавком лежат. Спрятаны. А если давать не будут, скажи, что уполномоченная, — мигом отвалят.
Старуха ушла, а Лина с жалостью поглядела на свои красные туфли — один из них уже «попросил каши».
Да, о сапогах она не подумала. А зря. Ведь даже доктор Лидия Ивановна сказала на прощанье:
«Это хорошо, что вы уезжаете из Ленинграда. Климат для вас неподходящий. Но бойтесь промочить ноги. Даже легкая простуда может вам здорово повредить».
Милая Лидия Ивановна? Но теперь уж ничего не сделаешь, разве что действительно сходить в эту кооперацию?
Лина оставила на крыльце чемодан и пошла к реке. Банька стояла на берегу, маленькая, закопченная, и изо всех ее щелей бил пар. Казалось, банька не стоит, а плывет по реке, подняв над собой белые легкие паруса. Когда Лина приблизилась, то увидела — дверь в бане была распахнута, и оттуда слышался хлест веника и счастливый детский захлебывающийся крик:
— Ой, мам, больно!
— Ничего, ничего, до свадьбы заживет.
— Ой, щекотно!
— Терпи?
— Ой, жарко!
— Подлей холодной!
— Да нету ж холодной.
— Ну, так сбегай!
Голенькая, с ведром в руке, выскочила из баньки девчонка. Накинула в предбаннике платок на плечи, калоши на босу ногу и вприпрыжку к реке за водой.
— На лед не ходи! На кладку! — догнал ее сзади строгий голос матери.
— Ладнушки!
Через речку была перекинута кладка — две тонкие жердочки. Девчонка взбежала на них, покачалась немного, потом оглянулась на баньку — никто не видит? — и осторожно ступила босой ногой на лед. Лед оказался крепким, и она спрыгнула с кладки, двинулась по льду к полынье, скользя в калошах, как на лыжах.
Лина испугалась: ведь она сейчас утонет, и крикнула:
— Ты куда?
