Девчонка оглянулась и, увидев Лину, показала ей язык, заскользила еще быстрее. И тут лед треснул, и она вместе с ведром окунулась в воду. Калоша свалилась у нее с ноги и поплыла по течению, а девчонка крикнула:
— Лови!
Лина кинулась к ней, но девочка уже сама выбралась из полыньи и поползла по хрустящему льду за калошей. Она ползла быстро-быстро, как лягушка ударяя по льду сразу обеими руками и подтягивая то одну, то другую ногу, и догнала все-таки калошу, схватила ее на бегу. Но тут-то на нее и налетела мать:
— Нанка! Ах, неслушенница! Я кому говорила: на лед не ходи?
Она принялась хлестать Нанку мокрым платком, но та ловко вывернулась, подхватила ведро и пустилась наутек к бане.
Женщина увидела Лину, стоящую по колено в воде, и упрекнула:
— А ты тоже удумала — в воду кидаться. Что б она, сама не выбралась? Тут-то река воробью по колено. Да и то, когда разольется. Эх ты, горюшко…
Потом они сидели в хате и пили чай с медом. Правда, Васильевна (так звали хозяйку) предложила выпить самогоночки для сугрева, но Лина отказалась:
— Не могу. Пахнет.
Васильевна налила себе на донышко стакана, выпила.
— Нанка, огурчиков, живо!
Нанка даже не пошевелилась. Она сидела на кровати, красная, распаренная, и не сводила с новой учительницы больших восхищенных глаз.
— Нанка, я кому говорю?
Васильевна опять принялась отчитывать Лину за то. что та кинулась в воду.
— Вода ледяная, враз простуду схватишь. Ты на Нанку не смотри, она привычная, а ты прямо из города. Нет, бить тебя некому, вот что я тебе скажу!
Лина тряхнула головой, откидывая непослушные волосы, призналась:
— И правда — некому.
— Что, ни отца, ни матери? — встревожилась Васильевна.
— Никого.
Нанка глянула на Лину, да так и замерла с куском хлеба во рту.
— А где же они?
— Умерли. Сразу после войны. Блокаду пережили, а после войны умерли. Я в детдоме воспитывалась. Там было весело. А теперь вот институт закончила и осталась одна. Совсем-совсем одна.
В окно было видно небо, только кусочек его, потому что окно загораживал толстый ствол тополя. Но даже в этот кусочек было видно, как неслись по небу тучи, большие, тревожные, готовые вот-вот пролиться на землю дождем.
Васильевна кончиком платка вытерла с лица пот, пододвинулась к Лине:
— Ну, ничего. Теперь ты не будешь одна. Будем вместе жить — веревочки вить. А ко мне ты привыкнешь, я — баба веселая! Вот только Нанка у меня с дурком растет…
Она поймала Нанку сзади за косу, притянула к себе, стала целовать, а та не давалась, кричала:
— Пусти, пусти!
— Эх, Нанка! Давай-ка лучше споем, а? Что споем, дочушка?
— «Лучинушку», — подсказала Нанка.
Васильевна не стала перечить, облокотилась на стол, подперла ладонями голову и запела:
Она запела тихо, чуть слышно, так что Лине почудилось, будто песня родилась не здесь, а прилетела откуда-то издалека, с зеленых полей, из-за синих лесов. Она откинулась к стенке и закрыла глаза. И зашумела лесная дубравушка. Куда исчезли стол, кровать, чайник с отбитым носом? Зашелестели березы, закачались под ветром, низко клонясь к земле. А песня шла все дальше и дальше в глубь дубравы, где стояли, как солдаты на страже, уже не березы, а дубы. Что стерегли они здесь? Разве что тишину? И затихал потихоньку ветер, убаюканный этой небесной тишиной, и тогда становилось слышно, что это «сердце ноет, как осенний лист дрожит».
Усталая, разморенная, Лина опустила голову на подушку и сладко заснула.
— ТЕТЯ ЛИНА, ВСТАВАЙ!
Лина открыла глаза и сначала никак не могла понять, где она и что с ней. Какая-то девчонка трясла ее за плечо, кричала:
— Вставай солнце встречать!
И сама она была похожа на солнце, рыжая, конопатая, но с такой ошеломляющей улыбкой до самых ушей, что Лина тотчас вспомнила: и свой вчерашний приезд, и Васильевну, и даже калошу, которую Нанка все же спасла.
— Доброе утро, Нанка? А мама где?
— Хы, мама, — скривилась Нанка, — она чуть свет в третью бригаду побежала.
— Но сегодня же воскресенье.
Нанка безнадежно махнула рукой:
— У нее никогда воскресений не бывает. — И поторопила: — Ну, вставай же, а то опоздаем.
— Куда опоздаем? — удивилась Лина.
— Как куда? Сережка говорит, если встретишь солнце, весь день будет счастливый. Ты не хочешь, чтоб счастливый?
— Хочу, конечно. А кто этот Сережка?
— Не знаешь? Мой подруг. Ну, скорей же!
Когда наконец Лина оделась и они вышли на крыльцо, солнце уже поднялось над лесом. Было оно большое и красное, даже не красное, а какое-то рябиновое, а над ним золотилось небо и горел внизу лес, весь в отблесках неба и солнца. Такого неба и такого солнца Лина, казалось, никогда еще не видела и улыбнулась Нанке: может, и вправду будут и у нее еще счастливые дни?
— Эх, опоздали! — вздохнула Нанка. — А тогда знаешь что? Пойдем на пасеку, к деду Силычу. Может, медком угостит, а?
Лина усмехнулась:
— А дед Силыч тоже твой подруг? Да?
— А как же?!
Это Нанка произнесла как само собой разумеющееся.
— Ну что ж, тогда пойдем.
