«Оставьте меня в покое!» – в негодовании подумал я. Но «я», которое это подумало, было и Паттерсоном и Бергманном, и англичанином и австрийцем, и жителем острова и с континента. Оно разделилось и ненавидело это разделение.
Я знал, что мне положено чувствовать, что для моего поколения чувствовать модно. Нам было дело до всего: фашизм в Германии и Италии, захват Маньчжурии, индийский национализм, ирландский вопрос, рабочие, негры, евреи. Мы распростерли свои чувства на весь мир, а мои раскинулись так широко, что истончились. Мне было дело – о да, еще как было – до австрийских социалистов. Однако так ли сильно я переживал за них, как говорил и как воображал? Нет, не настолько сильно. Я разозлился на Паттерсона, но он хотя бы говорил честно. Что проку в сочувствии, если ты не готов отдать жизнь за идею? Толку мало, очень мало.
Должно быть, Бергманн догадался, о чем я думаю, и после долгой паузы тепло и нежно произнес:
– Вы устали, дитя, идите спать.
Мы расстались у двери ресторана, и я провожал Бергманна взглядом, пока он, задумчиво опустив голову, не скрылся в толпе.
Я подвел его. Из-за собственного бессилия не смог ничего предпринять.
В ту ночь Бергманн, мне кажется, познал всю глубину своего одиночества.
Наутро в павильон пришел Эшмид. Зачем – не объяснил. Он лишь молча кивнул Бергманну и встал в сторонке, загадочно улыбаясь и наблюдая за процессом.
Наконец Бергманн удалился в угол к Дороти, и вот тогда Эшмид, будто ждавший этого, приблизился ко мне.
– Ишервуд, не уделишь мне минутку своего драгоценного времени?
Мы с ним отошли в другой конец павильона.
– Знаешь, – тихо и елейно заговорил Эшмид, – Четсворт тебе очень благодарен. Вообще, мы все признательны.
– О, правда? – Меня такое начало насторожило, даже вызвало подозрения.
– Мы прекрасно осознаем, – тщательно подбирая и смакуя каждое слово, с улыбкой продолжал Эшмид, – что ты в довольно-таки затруднительном положении, однако проявляешь недюжинное терпение и такт. Мы это ценим.
– Боюсь, я тебя не понимаю, – сказал я. Теперь-то мне стало ясно, к чему он клонит.
Эшмид это заметил и наслаждался своей маленькой игрой.
– Буду откровенен, хотя это, разумеется, между мной и тобой… Четсворт тревожится. Он перестал понимать Бергманна.
– Какой ужас! – идеально невыразительным тоном произнес я.
Эшмид никак не отреагировал.
– На него все жалуются, – доверительно продолжил он. – Анита вчера сказала, что хочет уйти из картины. Нас такое, понятное дело, не устраивает, и все же винить ее нельзя. Она крупная звезда, а Бергманн обращается с ней как со статисткой… Впрочем, не она одна недовольна. Харрис разделяет ее настроение, как и Уоттс. Они все готовы мириться с причудами режиссера, однако всему есть предел.
Я не ответил. Мне претило соглашаться с Эшмидом.
– Вы с Бергманном по-прежнему большие приятели, ведь так? – Прозвучало как игривое обвинение.
– Больше, чем когда-либо, – с вызовом ответил я.
– Ну так, может, ты объяснишь, что с ним творится? Ему здесь плохо? Чем мы ему насолили?
– Ничем… Это трудно объяснить… Ты в курсе, что он переживает из-за близких…
– А, да, австрийские дела… Но ведь там все уже закончилось?
– Напротив. Скорей всего, только начинается.
– Я про бои – они закончились. Семье Бергманна ничего не грозит. Чего же ему не хватает?
– Послушай-ка, Эшмид, – сказал я, – толку мусолить это нет. Тебе все равно не понять… Ты только ждешь готовый материал, я же вижу. Потерпи немного, Бергманн скоро придет в себя.
– Дай-то бог. – Эшмид одарил меня игривой усмешкой. – Студии он дорого обходится.
– Бергманн оправится, – уверенно повторил я. – С ним все будет хорошо.
Однако уверен я не был, и Эшмид это знал.
Два дня спустя Джойс что-то сказала Кларку об Эдди Кеннеди. Я бы и внимания не обратил, если бы они при виде меня не замолчали с виноватым и чуть ликующим видом.
За утро я еще несколько раз услышал о Кеннеди: его упомянул Фред Мюррей, Роджер говорил о нем в беседе с Тимми… Принц Рудольф пробормотал его имя графу Розаноффу, пока они ждали репетиции. Оба взглянули на Бергманна, и на их лицах мелькнуло скрытое удовлетворение.
Потом, когда мы с Роджером сидели в будке синхронной камеры, он мне сказал:
– Слыхал, наверное, что Эдди Кеннеди этим утром глянул на то, что мы отсняли?
Я не сразу понял, о чем он говорит.
– Странно. Я был в проекционной и не видел его там.
Роджер улыбнулся.
– Еще бы. Он заходил позднее, когда вы с Бергманном ушли.
– Зачем, интересно знать?
Роджер посмотрел на меня так, будто я только изображал невинность.
– Крис, ответ один. Сам угадай.
– Хочешь сказать… его поставят режиссером нашей картины?
– Ну.
– Черт, надо же…
– Как думаешь, Бергманн в курсе? – спросил Роджер.
Я отрицательно помотал головой.
– Он сказал бы мне.
– Бога ради, Крис, не говори, что узнал о замене от меня.
– Как будто мне охота говорить о ней.
– Жаль Бергманна, – задумчиво произнес Роджер. – Не повезло ему у нас. Плевать, что он порой всех распекает, матерому морскому волку можно… Жаль, что так вышло. К тому же Эдди с этой картиной управится не лучше, чем с пьяной коровой.
