Бретт подошла к столику в манто. Она поцеловала графа и положила руку ему на плечо, чтобы он не вставал. В дверях я оглянулся и увидел, как к нему подсели три девушки. Мы сели в его большую машину. Бретт назвала шоферу адрес ее отеля.
– Нет, не подымайся, – сказала она у отеля.
Она позвонила, и дверь открыли.
– Серьезно?
– Да. Пожалуйста.
– Доброй ночи, Бретт, – сказал я. – Жаль, что тебе паршиво.
– Доброй ночи, Джейк. Доброй ночи, милый. Больше я тебя не увижу.
Мы поцеловались в дверях. Она оттолкнула меня. Мы поцеловались снова.
– Ох, не надо! – сказала Бретт.
Она быстро развернулась и вошла в отель. Шофер отвез меня на квартиру. Я дал ему двадцать франков, он коснулся козырька и сказал:
– Доброй ночи, сэр. – И уехал.
Я позвонил в колокольчик. Дверь открылась, я поднялся по лестнице и лег в постель.
Я снова не виделся с Бретт, пока она не вернулась из Сан-Себастьяна. Она прислала мне оттуда открытку. На открытке был вид Кончи[46] со словами:
«Милый. Очень тихо и спокойно. Люблю всех ребят. БРЕТТ».
Не видел я и Роберта Кона. Я слышал, Фрэнсис отбыла в Англию, а от Кона получил записку о том, что он уезжает за город на пару недель, еще не знает куда, но хочет выдернуть меня на рыбалку в Испанию, о чем мы говорили прошлой зимой. Он писал, что я всегда смогу связаться с ним через его банкиров.
Бретт уехала, Кон меня не донимал, я с удовольствием не играл в теннис, работы было невпроворот, я часто ходил на скачки, обедал с друзьями и засиживался в конторе, заготавливая впрок материалы, чтобы потом доверить секретарше, когда мы с Биллом Гортоном отчалим в Испанию в конце июня. Билл Гортон прибыл, остался у меня на пару дней и уехал в Вену. Он был в отличном настроении и сказал, что Штаты чудесны. Нью-Йорк чудесен. Театральный сезон был бесподобен, как и целый выводок молодых полутяжеловесов. Любой из них вполне мог подрасти, набрать весу и скосить Демпси[47]. Билл был очень счастлив. Он сделал уйму денег на своей прошлой книге и намеревался сделать еще больше. Мы хорошо провели с ним время в Париже, а потом он уехал в Вену. Он возвращался через три недели, и мы собирались в Испанию – порыбачить и на фиесту в Памплоне. Он написал, что Вена чудесна. Потом прислал открытку из Будапешта: «Джейк, Будапешт чудесен». Затем я получил телеграмму: «Буду в понедельник».
Вечером понедельника он заявился ко мне на квартиру. Я услышал, как подъехало его такси, подошел к окну и позвал его; он помахал мне и стал подниматься по лестнице с чемоданами. Я встретил его на лестнице и взял один чемодан.
– Ну, – сказал я, – слышал, у тебя вышло чудесное путешествие.
– Чудесное, – сказал он. – Будапешт совершенно чудесен.
– А как там Вена?
– Не ахти, Джейк. Не ахти. Я был о ней лучшего мнения.
– А конкретнее? – Я доставал бокалы и сифон.
– Надрался, Джейк. Я надрался.
– Как странно. Лучше выпей.
Билл потер лоб.
– Удивительное дело, – сказал он. – Не знаю, как так получилось. Раз – и получилось.
– Надолго тебя хватило?
– Четыре дня, Джейк. Хватило всего на четыре дня.
– Где ты был?
– Не помню. Написал тебе открытку. Это помню отлично.
– Делал что-то еще?
– Даже не знаю. Возможно.
– Продолжай. Расскажи об этом.
– Не вспомню. Расскажу все, что вспомню.
– Продолжай. На вот, выпей и вспомни.
– Кое-что могу вспомнить, – сказал Билл. – Помню что-то о боксерском матче. Грандиозном венском матче. Там был ниггер. Ниггера помню отлично.
– Продолжай.
– Чудесный ниггер. На вид как Тигр Флауэрс[48], только в четыре раза больше. Внезапно все стали чем-то бросаться. Но не я. Ниггер как раз уложил местного. Ниггер поднял перчатку. Хотел сказать речь. Ужасно величавый ниггер. Начал речь. Затем ему врезал местный белый. Затем он вырубил белого. Затем все принялись бросаться стульями. Ниггер вернулся домой с нами, в нашей машине. Не мог достать свою одежду. Надел мое пальто. Теперь вспомнил, как все было. Большой спортивный вечер.
– Что случилось?
– Одолжил одежду ниггеру и вернулся с ним, пытался получить его деньги. Заявили: ниггер должен им за разгромленный зал. Интересно, кто переводил? Я, что ли?
– Это маловероятно.
– Ты прав. Вовсе не я. Другой был малый. Кажись, мы называли его местным ботаном. Вспомнил его. Учится музыке.
– Ну и как в итоге?
– Не ахти, Джейк. Кругом несправедливость. Импресарио заявил, ниггер обещал сдаться местному боксеру. Заявил: ниггер нарушил контракт. Нельзя нокаутировать венца в Вене. «Боже правый, мистер Гортон, – сказал ниггер, – я там сорок минут ни шиша не делал, только ему подыгрывал. Должно быть, этот белый надорвался, замахиваясь на меня. Я его пальцем не трогал».
– Деньги хоть какие получил?
– Никаких, Джейк. Все, что мы получили, – это одежду ниггера. И часы его кто-то забрал. Великолепный ниггер! Большая ошибка была приехать в Вену. Не ахти вышло, Джейк. Не ахти.
– А что стало с ниггером?
– Уехал обратно, в Кёльн. Живет там. Женат. Семейный человек. Сказал, напишет мне и вышлет деньги, какие я ему одолжил. Чудесный ниггер! Надеюсь, я дал ему правильный адрес.
– Вероятно.