Утром, когда я проснулся, велогонщики с машинами уже три часа как были в дороге. Мне подали в постель кофе и газеты, потом я оделся, взял купальный костюм и пошел на пляж. Ранним утром все дышало свежестью, прохладой и влагой. Под деревьями гуляли с детьми няни в форме и крестьянских платьях. Испанские дети прекрасны. Рядом под деревом сидели чистильщики сапог и разговаривали с солдатом. У солдата не было одной руки. Начался прилив, дул хороший бриз, и буруны набегали на пляж.
Я разделся в кабинке, пересек узкую полоску пляжа и вошёел в воду. Я поплыл, стараясь переплывать волны, но не мог иногда не заныривать. Доплыв до спокойной воды, я перевернулся на спину. Лежа на спине, я видел только небо и чувствовал, как море качает меня. Я поплыл обратно, к бурунам, и одолел, лицом вниз, большой вал, затем развернулся и поплыл, стараясь держаться на подошве волны, чтобы меня не накрыло. Это меня утомило – держаться на подошве, – и я развернулся и поплыл к плоту. Вода была упругой и холодной. Казалось, в ней ни за что не утонешь. Плыл я медленно, прилив меня задерживал, затем доплыл до плота, подтянулся и сел, обтекая, на доски, нагретые солнцем. Я окинул взглядом залив, старый город, казино, вереницу деревьев вдоль променада и большие отели с белыми крылечками и золотыми буквами названий. Справа вдалеке, почти замыкая бухту, высился зеленый холм с замком. Плот покачивался на воде. С другой стороны узкого прохода в открытое море высился другой мыс. Я подумал, что было бы неплохо переплыть залив, но побоялся судорог.
Я сидел на солнце и смотрел на купальщиков на пляже. Они казались такими маленькими. Немного погодя я встал на самый край плота, чтобы тот накренился под моим весом, и нырнул, ровно и глубоко, затем всплыл на свет сквозь толщу воды, сплюнул соленую воду и поплыл, медленно и уверенно, к берегу.
Одевшись и заплатив за кабинку, я пошел к отелю. Велогонщики оставили в читальне несколько экземпляров L’Auto, и я взял их, вышел на воздух и уселся в мягкое кресло на солнце, собираясь наверстать свои познания в спортивной жизни Франции. Пока я так сидел, из отеля вышел консьерж с голубым конвертом в руке.
– Вам телеграмма, сэр.
Я засунул палец под клапан, вскрыл конверт и достал телеграмму. Ее переслали из Парижа:
МОГ БЫ ПРИЕХАТЬ МАДРИД ОТЕЛЬ МОНТАНА
БЕДСТВУЮ ТУТ БРЕТТ
Я дал консьержу чаевые и перечитал телеграмму. По тротуару шел в нашу сторону почтальон. Он повернул к отелю. У него были пышные усы совершенно армейского образца. Едва войдя в отель, он вышел. За ним шел консьерж.
– Вам еще телеграмма, сэр.
– Спасибо, – сказал я.
И вскрыл конверт. Телеграмму переслали из Памплоны.
МОГ БЫ ПРИЕХАТЬ МАДРИД ОТЕЛЬ МОНТАНА
БЕДСТВУЮ ТУТ БРЕТТ
Консьерж стоял и ждал чего-то; вероятно, еще чаевых.
– Когда отходит поезд на Мадрид?
– Уже ушел в девять утра. Есть почтовый, в одиннадцать, и Южный экспресс в десять вечера.
– Возьмите мне койку на Южный экспресс. Деньги дать сейчас?
– Как вам угодно, – сказал он. – Я включу это в счет.
– Действуйте.
Что ж, Сан-Себастьян летел ко всем чертям. Вероятно, я смутно предвидел что-то подобное. Я заметил стоявшего в дверях консьержа.
– Дайте, пожалуйста, телеграфный бланк.
Он принес бланк, и я достал свою самописку и вывел:
ЛЕДИ ЭШЛИ МАДРИД ОТЕЛЬ МОНТАНА
ПРИЕДУ ЗАВТРА ЮЖНЫЙ ЭКСПРЕСС ЛЮБЛЮ ДЖЕЙК.
Похоже, я нашел правильные слова. Такие дела. Проводи девушку с мужчиной. Потом познакомь с другим, чтобы она ушла с ним. Теперь иди и возвращай ее. И телеграфируй «люблю». Такие дела, ага. Я пошел на ланч.
Я почти не спал той ночью в Южном экспрессе. Утром я позавтракал в вагоне-ресторане, глядя на скалы, поросшие соснами, между Авилой и Эскуриалом. Я увидел из окна Эскуриал, залитый солнцем, – серый, длинный и холодный, – и ни черта не почувствовал. Увидел возвышавшийся над равниной Мадрид, очертания сгрудившихся крыш на вершине небольшой скалы, по ту сторону иссушенной солнцем земли.