До этого момента Филипп IV играл лишь весьма второстепенную роль в решении арагонского вопроса, что отчасти можно объяснить его молодостью и неопытностью. Король Англии и Папа Римский выступали с мирными инициативами, но в противоположных направлениях, что делало их неэффективными. Однако король Франции быстро учился и проявил ясность, благоразумие, а значит, и реализм. У него не было желания возобновлять войну с Арагоном, но он высоко ценил доходы от сбора децима, которые предназначались для финансирования этой войны. Отсюда его колеблющаяся политика, можно даже сказать, нерешительная, избегающая слишком сильной приверженности к той или другой стороне. С одной стороны, он должен был избежать усиления позиций своего грозного вассала, короля Англии, чье пребывание в Аквитании затянулось настолько, что стало подозрительным, а с другой стороны, он не хотел раболепствовать перед Папой, от которого начал отдаляться. Уже в 1286 году, в самом начале правления, возникли первые трения по поводу соответствующей юрисдикции королевской власти и церкви в королевстве. В поздравительных письмах по случаю избрания Гонория IV король жаловался на некоторые злоупотребления: как то, необоснованные посвящения в сан, полученные некоторыми клириками, чтобы освободиться от церковных судов и избежать кровавых наказаний; существование женатых клириков, претендующих на церковные привилегии и церковные суды, которые имели тенденцию рассматривать дела, не требуя доказательств церковного статуса обвиняемого. В 1287 году королевская власть заявила о своих правах в нескольких епархиях: епископ Вивье, который с XII века пользовался неопределенностью своего статуса между Империей и королевством Франция, был вынужден присягнуть королю, и область Виваре перешла под королевский контроль. В епархии Альби король занял место графа Тулузы и епископа в сборе местного налога, причитающегося с владельцем скота, — пезаде, который стал реальным, личным и постоянным налогом. Конечно, это были незначительные вопросы, но тон был задан: новый король намеревался быть хозяином в своем доме и не хотел терпеть посягательств церковной юрисдикции. Семена потенциальной конфронтации с Папой Римским были посеяны. Все зависело от того, кто займет престол Святого Петра.
Николай IV, довольно мягкий и миролюбивый, был не тем человеком, чтобы рисковать крупным конфликтом с королем, чья помощь была ему необходима в сицилийском и арагонском конфликте. Однако в 1288 году эти две проблемы стали предвестниками будущих серьезных ссор. В данном случае Папа и король довольствовались ироничными заявлениями и воспользовались возможностью пойти на компромисс, который позволил бы решить эти проблемы, хотя бы временно. Но если Папой станет человек, не обладающий чувством юмора, что случалось нередко, то ситуация могла выйти из-под контроля.
Все дело было в неразрывном смешении, существовавшем в то время между светской и духовной сферами. Эта ситуация, которая делала конфликты неизбежными, должна была привести в восторг легистов. Во главе каждой епархии стоял епископ, которому помогал капитул каноников. Епископ как глава епархии обладали религиозными полномочиями, что никто не оспаривал. Но епископы также являлись феодалами: епископ был главой епископальной вотчины, регарии, из которой он получал доход, необходимый для его образа жизни. Аналогичным образом, сюзерен владел главным фьефом, от которого зависили подвассалы. Таким образом, епископ и капитул были частью как феодальной светской пирамиды, так и церковной пирамиды. В 1288 году возник двойной вопрос: в Шартре каноники утверждали, что люди их сеньории находятся под их юстицией, то есть церковной юстицией, а не под светской, то есть королевской, юстицией. В Пуатье архиепископ Бордо, от которого зависела епископская кафедра Пуатье, утверждал в согласии с епископом, что он отвечает за инвеституру вотчин, принадлежащих епископству, во время вакантности последнего, что означало, что апелляции из этих вотчин должны были подаваться архиепископу, а не в королевскую судебную систему.
Проблема, конечно, была не нова. Но, как знак времени и новой политической воли государя, королевские чиновники были непримиримы в своем рвении к защите прерогатив своего господина. Епископ Пуатье и глава каноников Шартра отправили жалобу в Рим, и Николай IV решил, что может по-отечески наказать молодого двадцатилетнего короля.
Ответ был язвительным и по содержанию и форме раскрывал решимость и методы нового правительства. Манифест, доставленный в Рим Филиппом де Бомануаром, сенешалем Пуату, безусловно, больше обязан составлением легистам Совета, чем самому Филиппу. Но он написан от имени короля и король, несомненно, должен был прочитать его перед отправкой. Поэтому можно считать, что этот документ полностью был им одобрен.
