— Нет, только хочу им стать. Но плачу наличными, вот вам аванс. — И я протянул фотографу стольник
Теперь предстояло где-то пообедать. И следовало это сотворить со вкусом. Я покопался в общей памяти. Она, строенная память, подсказала — «Арагви». Достаточно демократический ресторан с вкусной острой кухней. При том — рядом, на Горького.
Пошел, дыша полной грудью. В этой Москве еще не нужен был противогаз — автомобильное движение было умеренным. У ресторана стояла полукилометровая очередь. Я пробился к дверям и взмолился:
— Пропустите солдатика, очень кушать хочется.
Посетители, взглянув на грудь гимнастерки, сами застучали в дверь, вызывая швейцара. Да и столик мне нашли удобный, в углу. Там сидел один человек, уже подвыпивший и удивительно знакомый.
— Мы к вам солдатика подсадим, — сказал официант. — Вы его не обижайте, герой и раненный.
И тут я вспомнил длинного парня — Женя Евтушенко. Я лично встречался с ним в прошлой (теперь — будущей) жизни, а боксер, наверное, знал ео по Иркутску. Земляк все же. Интересно, что он к этому году написать успел? Не начать бы ему цитировать его собственные, еще не написанные. Идут белые снеги…[1]
[1] Идут белые снеги,
как по нитке скользя…
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
[1] Льяловская культура — субнеолитическая восточноевропейская археологическая культура середины 5-го — 4-го тысячелетий до н.э., локальный вариант культуры ямочно-гребенчатой керамики. Названа по имени поселения в верховьях Клязьмы (Московская область) около села Льялово.
[2] В 1932 году появилась Leica II — первый в мире малоформатный дальномерный фотоаппарат. На фотоаппарате стоял оптический дальномер, сопряжённый с фокусировкой объектива.
— Привет, — сказал я, усаживаясь. — Я тоже поэт. Только еще неизвестный. И нахально прочитал цветаевское:
'Из строгого, стройного храма
Ты вышла на визг площадей…
— Свобода! — Прекрасная Дама
Маркизов и русских князей.
Свершается страшная спевка, —
Обедня еще впереди!
— Свобода! — Гулящая девка
На шалой солдатской груди!'[1]
Я был уверен, что крамольные стихи загубленной коммунягами поэтессы е известны Евтушенко. И оказался прав. Он сначала огляделся вокруг (осторожный!), а потом выразил восхищение.
— Великолепно. Но опасно. Особенно здесь читать вслух.
— А что и здесь микрофоны в столах?
— Нет, тут нет. Но соседи… Кто их знает!
— Ну ладно, согласился я. Тогда будем читать Евгения, из ранних:
'От мелких драк, от перебранок постных
беги в леса на глухариный подслух,
пружинно сжавшись, в темноте замри,
вбирай в себя все шорохи и скрипы,
всех птиц журчанья, щелканья и всхлипы,
все вздрагиванья неба и земли…'
— Неужели помните мой «Глухариный ток»?[2].
— Я многие ваши стихи помню. Вы и сами говорили что:
Но я там же сказал, что:
'
Полагаю, выпить надо и перейти на «Ты».
— Выпить. Это смотря что?
В общем, сбылась мечта меня — юного. Я общался с одним из плеяды шестидесятников, а через него нити тянулись и к Аксенову, Вознесенскому, Рождественскому (который Роберт) и прочим светилам Оттепели. Но мне — нынешнему сие показалось скучным. А стихи и проза этого времени — манерными. Я знал их, многие наизусть, но прежнего восхищения не испытывал. В музыке прожитых годов (и прожитых, не только мной) все сиюминутное, направленное в протест диктаторского строя, звучало минорно и не будило того жгучего интереса, как раньше. В одну река нельзя войти дважды, эта истина троекратно прозвучала в моем сознании.
— Ты знаешь, пожалуй я не буду сейчас пить, — сказал я Евтушенко. — У меня еще несколько официальных визитов сегодня. — А те стихи про свободу не я написал, их написала Марина Цветаева. Замученная, кстати, властями того времени под Елабугой. Тебе надо образование подтянуть, ведь талант — это, прежде всего, каждодневный труд.
Мне стало совершенно муторно и, не сделав заказа, я удалился из национального кабака. Неподалеку была простая советская столовая, где я и пообедал вполне вкусно, питательно и дешево. Был рыбный день, но и суп, и жареная треска с картофельным пюре, и салат с компотом оказались вполне приличными. А стоило мне все это меньше рубля. Вот, меню на память сфотал…
